Её ещё долго колошматило — спазмы шли волнами, тело не слушалось, оно помнило то, что голова пыталась забыть. Я ждал. Просто ждал, держа её, пока последняя дрожь не прошла.
Потом взял её на руки и отнёс на диван. Усадил рядом с собой. Не сказал ни слова.
Она пришла в себя не сразу. Сначала просто сидела — маленькая, мокрая, с красными глазами и губами, искусанными до крови. Потом медленно, по сантиметру, отодвинулась. В самый конец дивана. Как можно дальше. И села там, свернувшись, обхватив колени руками.
Смотрела на меня. Взглядом, в котором жили вместе — вина и страх. Как будто она сделала что-то ужасное. Как будто это она была виновата.
Я не двигался. Не приближался. Спросил тихо:
— Что у тебя за реакция на роллы?
Она молчала. Потом выдохнула — длинно, рвано, как человек, который стоит на краю и знает, что назад уже не вернётся.
— Просто понимаешь… — начала она, и голос был как у чужой. — Когда мне было двенадцать, я потеряла папу. Кусок в горло не лез. Вообще ничего. Я просто не могла есть. А мама… мама через три месяца привела отчима. И его сыночка.
Она замолчала. Я ждал.
— Они заказали роллы. Суши. Всё такое. Он увидел, что я съела чуть-чуть рисовой лапши, и… схватил ролл. Пытался накормить. Я отказалась.
Голос не дрогнул. Она говорила так, будто читала отчёт. Будто это произошло не с ней.
— Тогда он первый раз меня избил. И запер в кладовке. Потом зашёл с тарелкой роллов и впихивал их в меня. Пока я не задыхалась. Пока меня не рвало.
Я перестал дышать. Просто — перестал.
— А мама молчала. Ей как будто это нравилось.
Она сказала это тихо. Без злости. Без обиды. Так, как говорят о погоде. И от этого было страшнее всего.
— Потом он заставил меня драить всю кладовку. Я вымыла всё. До последнего угла. И когда я закончила — он дал мне зубную щётку. И заставил мыть пол ей. А потом…
Она сглотнула. Глаза стали стеклянными.
— Потом окунул мою голову в унитаз. Как будто я собака. Чтоб рвала только туда.
Тишина. Такая, что слышно было, как бьётся моё сердце. И её — быстрое, испуганное, птичье.
— После этого я даже запах не переношу, — сказала она и вдруг спохватилась, как будто очнулась. — Извини, что так получилось. Я не хотела. Клянусь. Я не хотела.
Она торопливо вытерла слёзы рукой — не платком, не полотенцем, просто рукой, грубо, как стирают что-то с лица. Встала. И зашагала к себе в комнату.
Спина прямая. Голова опущена. Походка — как у человека, который давно научился уходить так, чтобы его не остановили.
Дверь закрылась тихо. Без щелчка. Без звука. Тихо — потому что она давно научилась закрывать двери бесшумно. Чтобы не раздражать. Чтобы не провоцировать. Чтобы жить.
А я остался сидеть на диване. С опрокинутым столом, с остывшими роллами, с феном, который так и не понадобился, и с пониманием — тупым, свинцовым, необратимым — что я положил ей на тарелку именно то, от чего её избивали. Именно то, чем её травили. Именно то, что она терпеть не может.
И она извинилась.
Она — извинилась. Передо мной.
Я сидел и смотрел в стену, и в голове крутилось одно: она была права. Она смотрела на меня тогда, в ванной, как на приговор. И может, в этом не было ошибки. Может, приговор — это я. Каждый, кто говорит «всё хорошо», когда ничего хорошо. Каждый, кто кладёт роллы на тарелку, не спросив. Каждый, кто считает, что новый дом — это достаточно.
Достаточно — не достаточно.
Я встал. Подошёл к её двери. Не постучал.
Простоял так минуту. Две. Три.
А потом просто сел на пол у двери, прислонился спиной к стене и остался там.
Не потому что она меня пустит.
А потому что рядом — это единственное, что я сейчас мог.