Глава 6
Баро
Мы приехали ко мне. В квартиру, которую я закончил ремонтировать совсем недавно — здесь ещё не жил никто, ни одна душа. Но почему-то именно Зару я хотел привести сюда. Не знаю почему. Может, потому что это место было чистым. Нетронутым. Таким, каким, мне хотелось видеть и её.
Она зашла и тихо огляделась. Не с восхищением, не с любопытством — скорее с настороженностью человека, который привык, что любой новый угол может оказаться ловушкой. Я показал ей комнату и позвонил Марине, своей ассистентке, попросил привезти всё необходимое — бельё, вещи, всё, что нужно девушке. Марина приехала быстро, с сумками, и ушла почти сразу. Я отнёс всё в комнату Зары и постучал к ней.
Из-за двери — шум воды. И тихое, едва различимое всхлипывание. Не то чтобы плач — скорее звук, который издаёт человек, который давно научился плакать бесшумно, но иногда не хватает сил держать даже это.
— Всё нормально? — спросил я, прижавшись лбом к двери.
— Да. Всё хорошо.
Голос ровный. Выдержанный. Такой, каким говорят «всё хорошо», когда ничего хорошо никогда не было.
Я собрал себя в руки и ушёл. Хотя каждая клетка требовала снести эту дверь, прижать её к себе и не отпускать. Я ни разу не видел её слёз — но мне чертовски хотелось быть рядом, когда ей плохо. Даже если она никогда мне этого не позволит.
Готовить я не умел. Совсем. Поэтому заказал еду — роллы и пиццу. Думаю, все любят роллы. Думаю — ключевое слово.
Зара вышла с влажными волосами. И тут я — дебил, кусок недогадливый — понял, что у неё длинные волосы и их надо сушить. Фена в квартире, разумеется, не было. Я отправил охранника за феном, и пока он ездил, пока всё привозили — она посушилась.
А когда я открыл коробки, она напряглась. Не просто замерла — её как будто ударило током изнутри. Лицо стало белым, ноздри сузились, и она отвернулась так быстро, будто от коробок шёл не запах еды, а запах чего-то, что она забыла, но тело помнило.
Я подумал — стесняется. Дебил. Тупой самовлюблённый дебил.
Положил ей роллы на тарелку. Она посмотрела на меня. Взглядом, который я не сразу понял, а когда понял — было поздно. Это был взгляд человека, который знает, что сейчас будет, и знает, что не сможет это остановить.
Я взял ролл себе и стал есть. Она взяла свой. Положила в рот.
И всё.
Стол упал. Она рванула в ванную так, что стул отлетел к стене. Я — за ней.
Она стояла на коленях перед унитазом, и её рвало. Нет — не рвало. Из неё выходила вода. Просто вода. Как будто тело её было полым и теперь опустошалось до донышка. Руки дрожали, спина ходила ходуном, её колотило так сильно, что мне показалось — она сейчас развалится на куски, прямо у меня на глазах, по швам, которые держали её все эти годы.
Я подошёл и положил руку ей на спину. Тихо. Без слов. Просто рука — между лопаток, туда, где дрожь была сильнее всего. Взял полотенце и промокнул ей лицо. Она замерла на секунду, расслабившись под прикосновением — а потом дёрнулась так, будто я её ударил.
Посмотрела на меня.
Так смотрят не на человека. Так смотрят на приговор.
Она вскочила, качнувшись, едва не упав, схватила туалетную бумагу и начала тереть унитаз. Тереть — яростно, лихорадочно, так, будто от чистоты этого унитаза зависит, будет ли она жить. Руки тряслись, бумага рвалась, она хватала новый рулон и тёрла снова. И смотрела на меня — снизу вверх, дикими, мокрыми, перепуганными глазами.
— Смотри! Смотри, я всё убрала! — голос срывался, прыгал, как раненая птица. — Я ничего не испачкала, почти, смотри! Прости. Прости меня, пожалуйста. Я не могу — не могу — только не заталкивай в меня, пожалуйста, не надо, я не могу…
Она билась в истерике. Тело, которое только что извергало из себя воду, теперь извергало слова — те самые, которые она, видимо, повторяла когда-то. Снова и снова. В темноте. Одна.
Я схватил её. Прижал к себе. Крепко — так, чтобы она почувствовала, что я держу, а не ломаю. Она сопротивлялась, дёргалась, колотила меня кулаками по груди — слабо, как бьют не для того, чтобы причинить боль, а для того, чтобы проверить, не отпустят ли.
Я не отпустил.