Закрытый вопрос

Труп вкатили в подвал в десять утра, а заключение Распилов дописывал ещё дома, за бутербродом, потому что в Мздове бумага бежит впереди тела, как и положено всякой исполненной смете.
«Острое смертельное отравление опиатами», сказал Анатоль Сметович, брызгая на руки «Сашалем» прямо над распахнутой грудной клеткой. Из клетки поднялся тёплый парок, как из расчехлённой кастрюли. Распилов вдохнул, поморщился и брызнул ещё.
Пищедралов, фельдшер, в Бюджетинске выдавливавший прыщи, а тут дравший кожу покойникам, на работе звали его Шкряб, подал ножовку и осторожно кашлянул.
«Анатоль Сметович, а с чего опиаты?».
Распилов ткнул щипцами чуть левее пупка. Там темнела точка, маленькая, аккуратная, от инсулинового шприца, как сказала бы любая медсестра. Но медсестёр в подвале не водилось. Водился Распилов.
«След инъекции. Место введения наркотика. Пиши».
«В живот колют?»
«Наркоманы народ изобретательный. Что бы вены не палить. Пиши».
Он всегда писал. Он бы написал, что покойник умер от укуса комара, скажи Распилов, что комар был опиоидного профиля.
А между тем внутри у гражданина обнаруживалось много интересного, но всем было плевать. Лёгкие хлюпали перезревшей пневмонией, при разрезе из бронхов выдавился гной цвета горохового супа, густой, тягучий, со сладковатым душком, от которого у санитара случилась рвота, чисто рефлекторная. Клапаны сердца в цветах вегетаций, эндокардит, старый, обжившийся, вегетации свисали со створок серыми бородавчатыми гроздьями, как сморщенные сморчки на гнилом пне. Скользи, не порви, а то по вскрытию будет сепсис, а сепсис в таблицу не входит.
Изо рта и носа покойника, когда его перевернули, потекла икорная жидкость, пенистая, розовая, с лёгким ароматом желудочного содержимого. Пищедралов вытер стол полотенцем и продолжил писать.
Желудок не вскрывали принципиально: там могла лежать таблетка не того оттенка, и тогда вся конструкция посыплется, как перитонит. Череп не пилили. Кетоацидоз? А кто тогда вколол инсулин в пупок, вот именно, замкнулся кружок.
«Анатоль Сметович, тут же сепсис. И сердце раздуто, кардиомиопатия какая-никакая. А лежал он лицом в ковёр, позиционная асфиксия напрашивается».
«Позиционная асфиксия, это спрос с того, кто положил. Гипотермия опасна, по ней проверки. Суицид трогать нельзя, за суицид спрашивают с родных, а родные народ письменный, жалуются губернатору. Ятрогения уходит сама, не буди лихо. Остаются опиаты».
«Но почему опиаты?»
«Потому что под них удобно. Инъекция есть, бумажка есть, обвиняемый уже остыл». Пищедралов доел бутерброд, вытер руки о халат, на котором застрял чей-то вчерашний липофусцин и ломтик перловки из чужой двенадцатиперстной кишки, и спросил то, что давно хотел спросить.
«А корысть какая? Ну ладно удобно. Но ты же их нарочно плодишь, этих опиатных. Зачем тебе гипердиагностика, Анатоль Сметович?»
Распилов отложил ножовку, с которой на стол свесилась лента кожи вместе с соском, и произнёс фразу, которую следовало бы выбить на фронтоне бюро.
«Смотри и учись. Каждый опиатный труп, это закрытый вопрос. Некого лечить, некого судить, кроме мёртвого, а мёртвый со всем согласен и не жалуется. Инфекционный больной, это спрос с больницы. Травма, это спрос с милиции. Суицид, это спрос с семьи. А опиаты, это спрос с никого. Наркомана никто не любит, даже мать выдохнет с облегчением и пойдёт оформлять пенсию по потере кормильца. Губернатор Благонадёжин получает гладкую статистику, прокуратура спит, страховая платит, и каждый закрытый вопрос, это нераспечатанный конверт со средствами в кабинете у начальства. Гипердиагностика, Шкряб, это не ошибка. Это производство. Мы с тобой не судмедэксперты. Мы литейщики. Мы отливаем в граните формулировку, под которую уже никто не копнёт. Особо чисто».
«Особо тяжело чисто», поправил Пищедралов.
«Особо прибыльно», улыбнулся Распилов.
Пупочную точку сфотографировали, обвели, описали как типичный след наркотического введения, и точка эта, бывшая инсулиновая, ушла в дело навеки, как уходит в землю всякая маленькая правда под большую удобную ложь.
Труп зашили. Диагноз написали. Статистика улыбнулась.