Юридические соки

Анатоль Сметович Распилов давно свалил из Бюджетинска в губернский Мздов, где живётся легко и без цензуры. Ножовка в почёте, виски — в стакане. В субботу Распилов не работал — он трахался. В подвале пахло гнилой селёдкой, потным бельём и возбудителем из местной аптеки «Снадобья без обязательств». На столе среди бланков он лежал на спине, а сверху, энергично двигая бёдрами и мокро хлюпая, располагалась Марья Кучерей — медицинский юрист из Бюджетинска, приехавшая решить вопросики со старым корешем, насос с силиконовой грудью третьей степени, выгрызающий проценты из старух.
— Подпиши здесь, — хрипло шептала Марья, насаживаясь на Распилова и тыча ручкой в бланк. — Особо тяжкий вред от укола.
— Ты хоть почитай, — стонал Распилов, размазывая пот. — Там про гнойно-некротический процесс в ягодице.
— Не важно, — выдохнула Марья, задевая сосками стопку дел. — Важно, чтобы бабка платила аванс. Пять штук за иск. Ещё три — после суда.
Дверь приоткрылась, и в проём залез Кисса. Он замер, увидев картину: юрист сидела на эксперте, держа в одной руке диктофон, в другой бланк, а между ног торчала плотницкая ножовка.
— Вы... вы... — Кисса побледнел. — Вы же независимые!
— Независимые, — простонала Марья, выделив больше обычного влаги. — И очень тесно взаимодействуем. Закрой дверь, пока не простудил задницу.
Кисса не закрыл. Он узнал в углу бабушку Евдокию Петровну, соседку с третьего этажа, неделю назад хвалилась, что ей в поликлинике укололи витамины и теперь она «как заново родилась». Теперь она сидела на гнилой табуретке с платёжкой.
— Вот видишь, Евдокия, — Марья, слезая с Распилова, подошла к старушке, оставляя влажные следы. — Тебе ввели в ягодицу не витамины, а экспериментальный препарат. ЦРБ проводит испытания на старухах. У тебя абсцесс. Ты хромаешь?
— Ну, нога немного... — бабушка замялась.
— Вот! — восторженно вскрикнула Марья, тыкая пальцем в бедро. — Особо тяжкий вред! Инвалидность! Квартиру отсудим!
Распилов, застёгивая ширинку и брызгая на руки одеколоном «Сашаль», кивнул.
— Я уже осмотрел. Диагноз: «скелетированные останки ягодичной мышцы». Срок восстановления — пять лет. Или до смерти. Что раньше.
— Но я же ходила нормально!
— Временное улучшение, — холодно сказала Марья, продолжая стоять с голыми грудями, которые, как два молочных поросёнка, выпавших из мешка и ослепших от света, тихо шевелились, поводя замшевыми пятачками сосков, но снова готовыми вскочить и хрюкать. — А потом — гангрена. Мы подадим иск. Ты платишь аванс, я готовлю документы, Распилов даёт экспертизу. Суд встанет на нашу сторону.
Кисса, наблюдавший за спектаклем, вспомнил, как верил каналу Марьи Кучерей, читал её посты о «преступлениях врачей» и «защите пациентов». Теперь он видел, как защита работала: на пузе эксперта, в подвале, за наличные, с бланками особо тяжкого вреда.
— Вы мошенники! — выдохнул Кисса. — Вы всё выдумываете!
— Выдумываем? — Марья обернулась. — Мы создаём реальность. А реальность, Кисса, стоит денег. Хочешь — присоединяйся. У тебя же тоже есть задница. И прыщи.
Кисса посмотрел на бабушку, которая уже разглядывала бланк, надеясь отсудить квартиру. На Распилова, размазывающего остатки слизи по столу.
— Я презрел своё имя, — прошептал Кисса и вышел, тщетно пытаясь закрыть дверь, которая, как и всё остальное в Мздове, не закрывалась.
Распилов достал бутерброд.
— Юбилейный пост, — сказал он Марье. — Тринадцатый. Про любимый город.
— Напиши туда, — ответила она, поправляя чулки, — что в Мздове всё честно. Особо честно. Особо тяжело честно.
Распилов улыбнулся.