Машина по переработке человеческой катастрофы

Я давно заметил одну странность. Человек начинает особенно шустро исчезать именно тогда, когда его начинают описывать официально. Пока он лежит перед тобой, он ещё существует во всей своей неприличной физиологической полноте. У него есть лицо, запах, вес, температура кожи, старый шрам, засохшая кровь в волосах. И ногти, под которыми как в песне: «вот такая вот хуйня: кетчуп, C4, тротил, козявки, чистотел, красная ртуть, амфетамин, первый один, дыня, первый другой, кровь, разные ткани разных тел, вобла, динамит, чурчхела, кетамин, фисташки, фенчик, виды твёрдых, чеснок, земля, виды головок, спинной мозг одного дебила, свинина со шпажки, песок, глина, миндаль, лобковые волосы незнакомок, говно и мыло, и даже мельчайшая часть века одного плохого человека с фрагментом его ресницы». Плюс перелом, который ещё можно потрогать пальцами, если хоть на несколько секунд перестать быть судебно-медицинским экспертом.

Потом появляется приказ. И человек превращается в пункт, подпункт, квалифицирующий признак, срок расстройства здоровья, процент утраты функции или опасность для жизни. Новый порядок определения степени тяжести вреда здоровью сначала показался мне очередной грудой медицинско-юридического текста. Написанного людьми, которые человеческое тело представляли преимущественно по схемам из учебника. Я ошибался. Это машина по переработке человеческой катастрофы в формулировку. Кровь становится кровоизлиянием. Перелом превращается в повреждение костной ткани. Невозможность дышать, в дыхательную недостаточность, а отказ органов — в органную недостаточность. А смерть, которая для родственников является концом конкретной человеческой истории, становится причиной смерти, сформулированной согласно пункту 1-а.

Настоящая работа начинается потом. Когда нужно объяснить не только то, что человек умер, но и почему умер. Каким образом одно повреждение связано с другим. И насколько тяжёлым следует считать то, что уже произошло с телом. Слово «тяжёлый» вообще замечательное. В обычной жизни оно означает одно, в судебной медицине другое, в уголовном праве третье. А для родственников умершего и вовсе четвёртое. Потому что для них тяжесть измеряется не процентами стойкой утраты общей трудоспособности, а тем простым обстоятельством, что теперь им некому звонить. Но это не предусмотрено таблицей.

Самое интересное начинается там, где повреждение не хочет быть повреждением. Это, разумеется, ужас. Но в жизни, как известно, водится и похуже. В машине обитают скрытые повреждения: потайные трещины в раме, ржавчина под краской, металл, который снаружи ещё блестит, а внутри уже превратился в рыхлую коричневую труху. В человеке происходит примерно то же самое. Тело способно скрывать собственную правду, а потом предъявлять её через месяцы. Когда свидетели уже забыли обстоятельства, документы потеряли первоначальный блеск, а эксперт должен восстановить причинную связь почти по археологическим остаткам.

И вот тогда годами в душных кабинетах проводят экспертизы. Пишут рецензии. Назначают повторные исследования. Судятся и доказывают, что трещинка на ногтевой фаланге возникла именно в тот роковой момент ДТП, а не при обычном ковырянии в носу правой ноздри спустя три месяца после столкновения, когда оттуда вышла корочка с примесью крови, соплей и мелких частиц окружающей среды. Между аварией и человеческим носом пролегают три месяца. Между трещиной и доказательством её происхождения могут пролегать годы. А между ними сидит эксперт, вооружённый рентгенограммами, медицинской документацией и почти религиозной верой в причинно-следственную связь.

И тогда остаётся вопрос. Где заканчивается необходимая точность экспертизы и начинается превращение человеческого страдания в удобную цифру номера пункта приказа 172н?