Астраханский ретрит с каракуртом в голове

Только начал собираться в Астраханскую область на ретрит, где обещали тишину степи, отключение от вонючих моргов и изобилие рыбы, как в ленте мелькнула новость о нашествии каракуртов и мысль, до того дремавшая где-то на периферии, развернулась сама собой, липкая и подробная, как гной, который приходится вычищать из вскрытого чирия.

Всё начинается с двух невидимых точек. Хелицеры, тонкие словно инсулиновые иглы, оставляют в коже раны на расстоянии в полмиллиметра, и человек даже не замечает момента, когда в него уже вошла струя горячего альфа-латротоксина. Он устраивается в пресинаптических мембранах так, будто всегда там был, открывает кальциевые каналы, и нейроны начинают блевать всем накопленным — ацетилхолин, норадреналин, глутамат, дофамин — густой химической жижей в синаптическую щель, как каловые массы хлещут из разрезанной кишки, когда нож наконец добирается до раздутой петли. Через четверть часа приходит боль. Грудь сдавливает, будто человека выдавливают как кетчуп, кишки сжимаются в тугой узел, во рту появляется привкус крови и желчи. Боль расползается от места укуса на живот, грудь, поясницу и конечности, потливость, расширение зрачков, бронхоспазм, психомоторное возбуждение, а потом свет гаснет.
Сердце, четырёхкамерный мясной насос, который всю жизнь воображал себя центром вселенной, сначала колотится под двести, потом срывается в фибрилляцию. Катехоламиновый шторм жжёт кардиомиоциты, клетки набухают, мембраны лопаются с тихим влажным звуком, розовая жижа вытекает в интерстиций. На столе потом лежит дряблое, обрюзгшее нечто с очагами восковидного некроза и мелкими кровоизлияниями под эндокардом — ничего такого, за что можно было бы зацепиться взглядом, просто очередная тушка, сдохшая от собственного гормонального запоя и уже слегка благоухающая сладковатой гнилью. Лёгкие тяжелеют, диафрагма каменеет, гипоксия и ацидоз превращают ткани в кислое скользкое желе, из разреза которых тянется пенистая розовая жидкость с запахом сырого мяса и чем-то ещё, более сладким и мерзким. Мозг, полтора килограмма влажной розовой материи, гаснет каскадом: кора отходит первой, ствол ещё дергается, пока выброса глутамата не запускает эксайтотоксичность и при вскрытии черепа электропилой мозг расползается под пальцами, как плохо прожаренный фарш, а иногда вытекает густой массой, напоминающей очень густой йогурт. Печень бессмысленно крутит своими цитохромами. Почки бледнеют в коре до цвета старого сала и краснеют в мозговом слое, миоглобин полностью останавливает их работу. Кишечник твердеет, внутри уже бродят газы. Пот смешивается с кожным салом в липкую вонючую плёнку, пальцы синеют, мышцы рвутся в судорогах, миоглобин продолжает отравлять то, что ещё работает. Через три часа кровь останавливается, альвеолы схлопываются, нейроны ствола окончательно замолкают. Остаётся кусок остывающего мяса, который уже начинает подтекать сукровицей.

А на вскрытии — две точки на коже. Без отёка, без некроза, без гиперемии. Мышцы тусклые, с серо-жёлтыми пропитываниями и запахом прелого. Лёгкие полнокровные, хлюпающие. Сердце дряблое. Почки с цилиндрами. Мозг отёчный и слегка расползающийся. И ничего специфического. Только обычная картина острой сердечно-сосудистой и дыхательной смерти. Причину приходится писать по обстоятельствам, потому что само тело отказывается что-либо рассказывать. Оно молчит так же официально и равнодушно, как молчит любой труп, которому уже всё равно. Человек, который ещё утром собирал вещи в рюкзак, становится набором неспецифических находок, а потом пылью, которую степной ветер разнесёт по той же астраханской земле. Паук к тому времени давно сидит в своей норке. Он просто укусил и ушёл. И в этом, пожалуй, вся судебная медицина: иногда смерть бывает настолько чистой и незаметной, что даже нож не находит, к чему придраться. И вот сижу я среди полусобранных вещей, смотрю на новость и понимаю, что именно такие мысли теперь повезу с собой в степь.

А вы, друзья, когда в последний раз держали в руках труп, убитый чем-то столь же функционально чистым и морфологически немым?