Я вошёл

Я вошёл, и воздух сразу стал тяжёлым, как тёплая патока. Сначала едва уловимо: тонкая сладкая нить, будто где-то далеко пчела коснулась ноздрей крылом, обсыпанным пыльцой. Шаг. Ещё один. И мёд начал просачиваться внутрь. Он был живым. Горячим. Звериным. Заливал язык, обволакивал нёбо густой, влажной плёнкой, будто мне в рот вылили только что отрыгнутую пчёлами массу, ещё дрожащую от их внутреннего тепла. Глаза заслезились, ресницы слиплись, как от расплавленного сахара. Дышать стало трудно. Каждый вдох будто я втягивал в себя целый улей. Мёд проникал в поры. Я плыл в нём, как в янтаре, чувствуя, как тело тяжелеет и разбухает. И вдруг в самой глубине коридора, где свет почти угас, сладость треснула. Сначала тихо. Солёная нотка. Сухая. Рыбья. Потом, будто мне под нос сунули распоротое брюхо дохлого сазана, неделю гнившего на солнце. Аммиак, сероводород, прогорклая желчь, запах лопнувших кишок и высохшей икры под зелёной плесенью. В ушах загудело: рой мух, уже отложивших яйца, копошился у меня в черепе.

Мёд и рыба сплелись так плотно, что я перестал их различать. Сладость начала гнить прямо во рту, превращаясь в тёплую тухлую патоку с привкусом вяленой рыбы и соли, въевшейся в кожу навсегда. Прополис ударил последним смоляной, горький, с привкусом старой крови и рыбьих внутренностей. Я стоял, задыхаясь. Мёд стекал по гортани, но теперь в нём ощущались солёные хлопья вяленого мяса и чешуи. Это был не два запаха. Это был один. Дошёл до комнаты.

Желудок сам полез к горлу. Он лежал на диване, то, что когда-то было человеком, сейчас было завёрнуто десятками слоёв бинтов и марли, но ткань уже не держала форму: провисала, пропитанная, расползалась. Из ноздри торчала толстая силиконовая трубка, вся в засохших потёках. По ней медленно, с хлюпаньем, поднималась густая струя уже не мёд, а жижа из переваренного кишечника, смешанная с гноем и остатками сладости. Каждые несколько секунд из трубки вырывался пузырь воздуха, лопался с влажным «плюх», и на пол падала тёплая тяжёлая капля. Немного размотали, кожа стала тонкой, как пергамент, натянутым на кости. Глаза заплыли янтарной коркой. Рот был раскрыт, из него торчала марля, пропитанная мёдом, в котором копошились мелкие белые черви и деловито ползали кожееды.

И тут я вспомнил. Аравийский ритуал. Медовый человек. Старик, решивший стать конфетой для вечности. Месяц только мёд. Пьёт его, ест, мажется, дышит им. Кожа пропитывается, становится пергаментом. Мышцы тают. Потом он ложится в каменный саркофаг, залитый до краёв свежим мёдом, и умирает медленно, задыхаясь в собственной сладости. Тело мумифицируется десятилетиями. Кости делаются хрупкими, как сахар. Плоть тёмной, тягучей, с запахом вяленой рыбы и ладана. Потом его режут на тонкие ломтики и продают, тает во рту как рахат лукум. От всех болезней. Но больше всего — от боли.

Я стоял в этой комнате, чувствуя, как мёд уже просочился мне под кожу, как рыбный смрад въелся в поры, как прополис затянул лёгкие смоляной плёнкой. И впервые за долгие годы понял: я не иду к трупу. Я иду в него. Вытер лицо, ладонь стала липкой. Шагнул вперёд.
Работа есть работа.

Присоединяйтесь к чату канала для жарких дискуссий и ярких эмоций по теме.