В качестве постскриптума отмечу, что именно у Гегеля решается знаменитый вопрос о критерии истины. Об это сломал копьё Кант, и до сих пор ломают многие философы-метафизики — позитивисты и вся «философия науки». Их претензия и запрос — дать разуму внешний критерий истинности самого разума, формальный набор правил или процедур, которые позволят мышлению успокоиться. В этом и состоит идеализм метафизики, причём не только в философии, но и в вопросах общественного устройства: она всерьёз предполагает, что существует некая всеобщая форма, способная исчерпать всю полноту мысленного содержания.
Напротив, Гегель указывает на то, что истина и устойчивость мышления приобретается только в движении самого разума, в преодолении им противоречий. Истинность мышления заключается не в том, что оно способно раз и навсегда разрешить все противоречия в себе — этого оно как раз никогда не сможет, — а в самой способности их преодолевать. Критерий истинности — в совпадении мышления с самим собой, в его относительной непротиворечивости.

Единственный способ преодолеть самосаботаж кабинетной философии, загадывающей себе беспроблемные, а потому неразрешимые загадки - имманентизация науки и обращение внимания философией на действительное общество. Я говорю здесь о преодолении собственного отчуждения, вопреки институциональному давлению, и открытом признании этого отчуждения, не скрытом за постмодернистским паясничанием, самоэстетизацией или академическим снобизмом. Господство формы над содержанием может быть преодолено только превращением содержания в форму, поскольку только так абстракции приобретают живую силу. В этом смысле задача философии осталась той же, что и во времена Маркса: знание должно стать действием, идеалы должны стать практикой.