fraukirsche

Потом доделаю мелкие детали и покрашу

Линия защиты трещала по швам. Адвокат Владимира пытался говорить о «провокации», о «неадекватном восприятии», но его голос тонул в море протоколов, фотографий и железных показаний.

Приговор оглашали при полной тишине.
- По совокупности преступлений, по статьям 117 и 30, 105 УК РФ, назначить наказание в виде 12 лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима.

Владимир, услышав срок, обмяк. Его увели, но на проходе он успел метнуться взглядом к Барону - взглядом полным животной, беспомощной ненависти. Барон встретил этот взгляд. И медленно, едва заметно, кивнул. Кивок был беззлобным, почти профессиональным. Констатация. Дело закрыто. Объект изъят.

---

Крыльцо суда. Резкий, непривычный после спёртого зала воздух.

Барон стоял, прислонившись к колонне. Он достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет - те самые, с которыми когда-то пришёл в морг молодой участковый. Медленно, чуть неуверенно, закурил. Первую затяжку выпустил в серое небо, наблюдая, как дым растворяется. Это был не ритуал, а акт возвращения к чему-то давно забытому, простому.

К его спине, осторожно, прижалась Ольга. Она не обнимала его, просто стояла, чувствуя твёрдую ткань его пиджака за спиной. Её пальцы нервно теребили сорванный у ступеней жёлтый цветок «куриной слепоты». Один лепесток - «свобода». Другой - «страх». Ещё один - «пустота». Она обрывала их бездумно, сбрасывая вниз, на бетон.

Азиза сидела на холодной ступеньке, обхватив колени руками. Её плечи слегка дрожали - выброс адреналина, нервная дрожь после долгого напряжения. Но на её лице, повёрнутом к слабому солнцу, была усталая, но чистая улыбка. Саша присел рядом, обнял её за плечи, притянул к себе. Она не сопротивлялась, позволив голове упасть ему на плечо.

Никто не говорил. Не надо было.

Они стояли так: патологоанатом, курящий сигарету для облегчения; девушка, обрывающая лепестки у своего прошлого; дочь патологоанатома, дрожащая от счастья, что кошмар кончился; и полицейский, который крепче всех держал этот хрупкий мир, пока другие сражались.

Владимир Глазов был теперь просто цифрой в деле. А они - нет. Они были здесь. Живые.

Барон сделал последнюю затяжку, бросил окурок, раздавил его каблуком. Повернулся. Взгляд скользнул по Ольге, по её цветку, по Азизе и Саше.

- Пойдёмте, - сказал он просто. - Домой.

И они пошли. Не оглядываясь на здание, где только что похоронили чудовище. Четверо людей, чьи раны ещё не зажили, но которые теперь точно знали - они заживут.

Глава 5, часть 4.
СУД. Зал заседаний.

Воздух в зале тяжёлый, спёртый, пропитанный запахом старой древесины, дешёвой ткани и страха. Барон Ворон сидел на месте свидетеля с прямой, неподвижной спиной, как монумент. Напротив, за толстым стеклом, Владимир Глазов поначалу напыщенно развалился на стуле, но с каждой минутой его поза становилась всё более сжатой, будто невидимый пресс давил ему на плечи.

Обвинитель, суховатая женщина в строгом костюме, вызвала его.

- Воронов Юрий Алексеевич, расскажите суду о событиях, предшествовавших нападению на вас, и о самом нападении.

Барон медленно поднялся. Его лицо, всё ещё бледное после больницы, было бесстрастно. Он подошёл к столу, положил перед собой тонкую, но увесистую папку.

- Я буду краток, - его голос, низкий и ровный, заполнил собой тишину зала. - Полагаю, факты говорят эффективнее эмоций.

Он открыл папку. Первое, что он извлёк - не бумаги, а фотографии. Восемь крупных снимков, отпечатанных на матовой бумаге. Он начал раскладывать их перед судьёй, как раскладывал инструменты перед вскрытием.

- Фото №1, - его голос звучал как голос диктора на лекции. - Гематома дугообразной формы на медиальной поверхности левого предплечья. Характерна для силового захвата. Диаметр пальцев - соответствует руке взрослого мужчины крупного телосложения.
- Фото №2. Линейные ссадины на спине, параллельные, расстояние между полосами - 3.8 см. Совпадает с шириной стандартного мужского ремня.
- Фото №3. Застарелый, гипотрофический рубец в области десятого ребра слева. Судя по структуре ткани - последствие тупой травмы, полученной не менее трёх лет назад.

Он продолжал. Каждый снимок сопровождался лаконичным, бесстрастным диагнозом. Он не называл имени Ольги. Он просто описывал карту насилия, нанесённую на тело. В зале стояла гробовая тишина. Судья смотрел на фотографии, и его лицо становилось всё суровее. Владимир перестал ёрзать.

- Данные повреждения были зафиксированы мной при первичном визуальном осмотре Ольги Глазовой, - заключил Барон, - и задокументированы в тот же день. Это - не синяки после падения с велосипеда. Это - систематическое истязание.

Он отложил фотографии и взял в руки потрёпанную тетрадь в мягкой обложке.

- Вещественное доказательство номер два. Личный дневник потерпевшей.
Владимир наконец взорвался:
- Это подделка! Она сама всё выдумала, эта...

- Подсудимый, тише! - рявкнул судья.

Барон даже не взглянул в его сторону. Он открыл дневник на закладке.

- Записи ведутся в зашифрованном виде. Химические элементы как псевдонимы. «Pb» - свинец. Под этим шифром, как позже пояснила потерпевшая, она подразумевала отца. - Он начал зачитывать, и его монотонный голос придавал словам Ольги леденящую чёткость: - «Pb снова отравляет воздух. Весь дом пахнет его страхом». «Сегодня Pb решил, что мои краски - это грязь. Грязь надо стереть. Он пытался». - Барон перевернул страницу. «Fe пришло сегодня. Оно пахнет не страхом. Оно пахнет правдой. Мне страшно, но я хочу дышать этим воздухом».

Он закрыл дневник.

- Это не "девчачий" вымысел. Это хроника выживания в условиях хронической угрозы и физического насилия.

Наконец, он перешёл к событиям на заводе.

- Подсудимый Глазов В.Н. вызвал меня на якобы переговоры. При встрече совершил обманный манёвр - имитировал дружеский жест, - Барон на секунду коснулся своего бока, - после чего нанёс удар колюще-режущим предметом в левое подреберье. Цель - область печени и селезёнки. Удар был направлен снизу вверх, с значительным усилием, что указывает на намерение причинить максимальный вред, то есть на умысел лишить жизни. Медицинское заключение приобщено к делу.

Он закончил. Положил дневник на стол. Его показания заняли семь минут. За эти семь минут стена лжи Владимира превратилась в пыль.

Показания Саши и двоих сотрудников ОМОНа, засвидетельствовавших нападение, стали лишь точкой в деле. Их слова были прямы и не оставляли сомнений: Владимир ударил первым, вероломно, без провокации.

Она поставила лилии в вазу и, не в силах сдержаться, разрыдалась. Тихими, безнадежными слезами, в которых была вся боль запертой в клетке жизни.

Барон смотрел на нее молча. Он не сказал «я прощаю». Но он и не отвернулся.

- Уходите. - произнес он наконец, и в его голосе не было гнева. Лишь усталость. - И заберите эти цветы. Я не умер, чтобы приносить мне лилии.

Когда дверь закрылась, он повернулся к Азизе и Ольге.
- Владимир, - сказал он, - будет ждать суда. До моего полного выздоровления. Ирония... почти клиническая.

Азиза взяла его руку, а Ольга тихо положила свою сверху. Две пары теплых, живых ладонь на его холодной коже.

- Значит, у него есть время подумать о своих ошибках, - сказала Азиза.
- В одиночестве, - тихо добавила Ольга.

Барон закрыл глаза. Боль от раны была по сравнению к теплу этих прикосновений. Он не был в морге. Он был среди живых. И, возможно, впервые за долгие годы, ему не хотелось от этого убегать.

Глава 5. Часть 3. «Формалин в жилах».

Тишина палаты реанимации была густой, липкой, иной. Она не была похожа на его родное, стерильное молчание морга. Здесь тишина была живой, наполненной шипением аппаратуры, мерным писком монитора и приглушенными шагами за дверью. Два дня. Сорок восемь часов, в течение которых Барон Ворон существовал где-то на границе, в пространстве, где не было ни боли, ни снов, лишь глухой, беззвучный гул.

Азиза провела эти двое суток в коридоре, вцепившись в руку Саши так, что у него на кисти остались синяки. Она не плакала. Слезы высохли, испарились вместе с диким, животным ужасом, который она ощутила, увидев отца бледным, с алым пятном, растекающимся под ребром. Она просто сидела, превратившись в один сплошной, напряженный нерв.

Когда дверь наконец открылась и врач, устало улыбнувшись, сказал: «Он пришел в себя. Сознание ясное. Можно на пять минут», - Азиза влетела в палату, не чувствуя под собой ног.

Он лежал, прикованный к капельницам, бледный, как бумага. Но глаза - те самые, острые - были открыты. Они встретились с ее взглядом.

- Пап... - ее голос сорвался в шепот. Она подошла, боясь дотронуться.

- Азиза, - его голос был хриплым, но узнаваемым. Он медленно, будто сквозь сопротивление, поднял руку - ту, что была свободна от трубок. - Успокойся. Всего лишь... поверхностное повреждение.

- Поверхностное? - она фыркнула, и в этом звуке вырвалась наружу вся ее накопленная истерика. Она схватила его руку, прижала к своей щеке, мокрой от слез, которых, казалось, уже не осталось. - Ты два дня был в коме!

- Не в коме. В... медикаментозном сне. Для заживления, - поправил он, и его пальцы слабо сжали ее ладонь. Настоящее прикосновение. Без перчаток. Без последующего мытья рук. Позже она бы оценила всю значимость этого жеста.

Следующей впустили Ольгу. Она вошла бесшумно, как тень, в своем синем платье в пол, и казалось, даже не дыша. Ее глаза, огромные от бессонницы, мгновенно нашли его. Она не бросилась к нему, не зарыдала. Она остановилась в двух шагах, замерши, словно перед невероятно хрупким артефактом.

Барон смотрел на нее. Молчание затянулось, но оно не было неловким. Оно было их языком.

- Феррум, - наконец выдохнула она.

- Кислород, - отозвался он, используя ее же шифр. Уголок его рта дрогнул. - Твои... краски в порядке?

Этот нелепый, сумасшедший вопрос заставил ее улыбнуться - улыбкой, в которой было все: и страх, и облегчение, и безумная, невыносимая нежность.

- Да. Все на месте. Как и твои скальпели.

Саша ворвался в палату, сметая всю торжественность момента своим характерным ветром хаоса.
- Ну что, старик, выполнил всё-таки мою просьбу жить, - он щелкнул зажигалкой, но тут же спрятал ее, вспомнив, где находится. - Говорил же, твоя броня из формалина и сарказма непробиваема. Даже маньяк-тесть не справился.

Ирония повисла в воздухе, и все трое ухватились за нее, как за спасательный круг.

- Владимир, - произнес Барон, и имя прозвучало как диагноз. - Он... промахнулся.

- Промахнулся? - Азиза потирала переносицу. - Он, можно сказать, поцарапал тебя. Собирался убрать «пятно на репутации семьи», а в итоге сам сел в СИЗО, как последний неудачник.

- Почки, печень, - перечислил Барон, глядя в потолок с видом патологоанатома, изучающего неудачное вскрытие. - Не задел. Лишь мышечные ткани и жировую прослойку. Порез... аккуратнее, чем у тебя на кухне, Ольга.

Она покраснела, но не отвела взгляд.
- У него с руками все в порядке. С головой - проблемы.

- Проблемы? - Саша прыснул. - Это очень мягко сказано! Хотел «закопать позор», а в итоге выкопал себе яму с решеткой.

Они смеялись - нервно, с надрывом, но смеялись. Это был их способ сказать: «Мы живы. Мы здесь. Ты с нами».

На следующий день, когда Барона перевели в обычную палату, к нему пришла София, жена Владимира и мать Ольги. Она стояла на пороге, бледная, с огромным букетом белых лилий. Цветы смерти. Цветы морга. Барон, увидев их, лишь поднял бровь.

- Юрий... - голос Софии дрожал. Она не решалась переступить порог. - Простите. Простите нас. Это... это мой крест. Мой позор.

Новые части ура

Пока рисунков нет, покажу свою удачную покупку за последнее время
Это артбук по работам Эгона Шиле, очень люблю этого художника

http://t.me/voprosy?start=fh726

Напишите что-нибудь, можете даже хейт😺

fraukirsche pinned a photo

У меня открыты коммишки, буду ждать ваши заказы🥺
У меня до января не будет денег..
Так что нарисую вам хоть голову летающую, хоть полнорост
Отрисую за пару дней!
По плечи - 250 (цвет)
По пояс (цвет, без фона) - 500
Полнорост с несложным фоном - 1000 рублей