Не бойся сказок. Бойся лжи.
А сказка? Сказка не обманет.
Ребёнку сказку расскажи —
На свете правды больше станет.
А что, собственно, может быть общего между сказками и преданиями Уэльса и Ирландии и, например, русскими сказками? Возьмём сборник Афанасьева: там достаточно распространён сюжет, где герою, чтобы жениться на царевне, нужно за ночь построить хрустальный или иной чудесный мост — или же обычный мост, но через непроходимое болото.
Недавно я на одном дыхании прочитал «Кельтские мифы» Миранды Олдхаус-Грин. В этой книге можно найти следующий интересный фрагмент:
"В истории бога Мидира и его возлюбленной Этайн король Тары Эохайд ставит перед Мидиром невозможное задание «построить деревянную дорогу через непроходимое болото». Другое предание сохранило рассказ о ссоре между двумя общинами, которые взялись строить дорогу через болотистую местность с противоположных концов, чтобы встре- титься в середине. Почти закончив работу, две группы поссорились из-за ее завершения, и дорога так и не была достроена"
Казалось бы, разница есть: в наших сказках герою поручают построить мост «анженерной работы», а тут — деревянная дорога. Но мост и дорога — это не просто предмет испытания, а атрибут связи, которую герой должен установить между двумя семьями, по сути — двумя разными мирами. Эту связь нельзя создать одним словом; её можно выстроить только трудом, находчивостью и смекалкой, доказывая, что ты достоин руки возлюбленной. В более архаичные времена, с их прагматичным подходом к браку и родству, такое испытание имело куда более весомое значение, чем сейчас. То, что мы видим, как традиционные свадебные обряды, тогда были важными условиями для вступления в брак.
В итоге, как бы парадоксально это ни звучало, между славянами раннего средневековья и ирландцами, возможно, было больше общего, чем между современными их потомками. Впрочем, и в современной жизни осталось нечто, подходящее под атрибутику «наведения мостов». Просто ритуалы, которые при этом совершаются, несли (и отчасти несут) не только символическую, но и функцию психологического перехода. Так происходит, например, при обмене кольцами во время бракосочетания. Но что тут важнее — само кольцо или функция, которую оно выполняет?
Обратите внимание и на другую важную вещь. В процитированном отрывке фигурируют боги. Они живут, словно смертные, — образ их жизни даже более приземлённый, чем у олимпийских богов, которым были свойственны человеческие страсти. Та же черта свойственна и «Калевале», где боги от людей отличаются разве что сверхспособностями, а сюжеты о добывании невесты и прохождении испытаний — одни из центральных.
Но в наших сказках, которые, думаю, являются профанированной переработкой мифов и эпоса, этого уже не видно. Есть герои, наделённые сверхспособностями, иногда прямо указывающими на их потусторонность, но то, что они боги, не указывается.
Почему же боги «прикреплялись» к сюжетам о житейских взаимоотношениях? Вполне возможно, что целостность уклада жизни и традиций таким образом сакрализировали делая священными и незыблемыми. Их сохранность была условием целостности мира вообще, а разрушение вело к гибели. Привычный уклад жизни тогда был важен острее, чем сейчас, и его незыблемость была священна, как восход солнца или приход весны. Всё это существовало в единой ткани мировосприятия: нарушишь священные традиции — и следом начнёт рушиться природный баланс.
P.S. Кстати заметили, что дети 2–4 лет очень ревностно относятся к привычному порядку вещей и действий. В таком возрасте дети часто создают свои ритуалы, например, хотят, чтобы игрушки стояли в определённом порядке или еда подавалась в одной и той же тарелке. Это помогает им чувствовать себя уверенно и безопасно.