Недавно меня посетила мысль, одновременно очевидная и неочевидная. Когда наш рациональный инструментарий упирается в неразрешимое, непредставимое, неосознаваемое, он прибегает к иррациональному. Простому потому, что он непременно должен представить, осознать и в итоге потом рационализировать. Фактически сначала продлить бытие, а потом стабилизировать ее энтропию.

Возможно, здесь скрывается не только любопытство и тяга к познанию, но и первобытный страх перед неведомым, сопротивление внутренней и внешней энтропии. Ведь неосознаваемое, непредставимое психологически тождественно небытию. А конца быть не должно.

Попробуйте представить свое небытие. Представить момент, когда вашего сознания нет. Не получается, верно? Разум словно отказывается это допускать. И в этой бесконечной тяге к постижению, в попытках увидеть то, что нельзя увидеть, представить непредставимое, мы чем-то напоминаем ChatGPT. Когда его база знаний и возможности анализа ограничены, он начинает «выдумывать», потому что не может просто сказать: «Я не знаю».

Так и человек: когда он упирается в пределы познания, он прибегает к иррациональному. Грубо говоря, «врёт» себе — но делает это неосознанно, чтобы продолжить быть.

Кажется, в этом свойстве разума — в отвержении небытия и желании продлить своё бытие — и кроется сама суть нашей тяги к познанию. Возможно, она зародилась в тот самый момент, когда человек впервые осознал свою смертность.

Но вот что интересно: сначала он вооружился мифологией, чтобы продлить своё метафизическое бытие. Затем — философией и наукой. Казалось бы, эти новые инструменты должны были вытеснить миф. Но нет. Мы не избавились от него.

Потому что там, где наука буксует, а философия не поспевает, человек всё равно продолжает познавать — пусть даже мифологически.