Но есть и другая проблема, которая тревожит меня сильнее. Развитие новых технологий изменяет не только экономику и повседневную жизнь, но и сами политические и деловые элиты, формируется новый технократический класс.

Сразу оговорюсь: я не вижу главной опасности в технологиях как таковых. Технология остаётся инструментом. Вопрос в том, на какую общественную почву она ложится, в чьих руках оказывается и какое представление о человеке разделяют те, кто ею распоряжается.

Традиционные консервативные элиты изначально не видели необходимости в субъектности большинства людей. Им был нужен управляемый работник, налогоплательщик, солдат, потребитель и исполнитель, но не самостоятельный человек, способный влиять на правила общей жизни.

Новая техноэлита и обслуживающая её интеллектуальная среда в некоторых своих направлениях идут дальше. Они не видят необходимости уже не только в субъектности большинства, но и в существовании этого большинства как такового, а в предельном выражении — и в ценности человека в принципе.

Традиционные элиты, техноэлита и обслуживающие их идеи философы тесно переплетены. Первая группа не признавала необходимости в субъектности большинства. Вторая не видит необходимости уже в существовании самого большинства.

Этот гибридный союз в будущем сначала полностью лишит большинство какой-либо субъектности, затем — дееспособности, а вслед за этим и самого права на существование.

Эта схема напоминает деятельность чёрных риелторов, только желанной квартирой становится наш общий дом — планета Земля. Люди пока ещё остаются жильцами, но постепенно лишаются возможности определять правила проживания и влиять на собственное будущее. Подобная схема уже в принципе была отработана на одной стране и народе из песни Игоря Талькова.

Сначала человека лишают права принимать решения. Затем его собственность, труд, данные и ресурсы переходят под контроль узкой группы. После этого он превращается в зависимого пользователя с ограниченным набором разрешённых действий. А когда перестаёт быть необходимым производству и управлению, возникает вопрос: зачем поддерживать его существование?

Но больше всего меня удивляет другое. Почему люди, понимающие эту подноготную, добровольно становятся цифровыми политруками, а порой и погонщиками? Почему их аудитория продолжает кормить их вниманием? Почему люди участвуют в навязанных играх и сами укрепляют порядок, направленный против них?

Особенно странно выглядит привычка подтягивать недостающие смыслы. Система выдаёт лозунг или ситуативное решение, а образованная аудитория выполняет за неё интеллектуальную работу: находит стратегию там, где был ситуативный ход, философию — там, где прозвучал лозунг, исторический замысел — там, где имелись лишь импровизация и частные интересы.

Вместо того чтобы потребовать ясного содержания, ответственности и результата, аудитория сама достраивает оправдание власти или очередному публичному погонщику и объясняет другим, почему эта игра будто бы ведёт к свободе.

Почему люди надеются, что система лишения субъектности воспитает самостоятельного человека, цифровой контроль создаст свободу, а в будущем общество погонщиков станет сообществом равных?

Если из века в век повторять один и тот же способ действия и каждый раз ожидать другого результата, разве это не напоминает безумие?