Про Дизайн-выходные в Суздале 2021 и о том, как умирал мой отец

Продолжаю рассказывать про связь между конференцией Дизайн-выходные и моей диссертацией.

В 2021г. в рамках диссертационного исследования про российский дизайн я проводил открытое наблюдение на Дизайн-выходных в Суздале. Предыдущий текст про Д-в доступен тут.

Эта конференция проходила в разгар пандемии. Уже перед конференцией внутри сообществ шли дебаты: а допустимо ли вообще проводить такие крупные публичные мероприятия во время пандемии?

Обсуждения велись как внутри чата Д-в. (в частности, Серёжа Рассказов @rsskzv активно писал о том, что организовывать конференцию не стоит), так и вовне — например, в программе «72 точки» вышел отдельный эпизод, посвящённый этой теме.

Для меня тоже было неясно: стоит ли ехать, если организаторы решат проводить мероприятие?

В итоге я поехал — и чувствовал себя довольно неуютно. Это было первое крупное публичное событие, в котором я участвовал с начала пандемии: почти никто не носил маски, а в Москве в это время уже начиналась новая волна COVID.

Я боялся, что приезд двух тысяч человек в небольшой Суздаль (население — около 10 тысяч) вызовет всплеск заболеваемости. Я был одним из немногих в маске и чувствовал себя чужим. В первый вечер даже проводилась дискотека «Bez pravok», как ее называли в чатах — Мутабор на выезде, на которую я не пошёл.

Именно с Д-в в Суздале связан мой переход от стороннего наблюдения к более личному вовлечению в этнографическое исследование. Дело в том, что сразу после конференции ковидом заболел мой отец, а тремя месяцами позже он умер от осложнений.

Важно уточнить, что между моим присутствием на Д-в и его смертью нет прямой причинно-следственной связи. Да, на конференции во время новой волны пандемии присутствовало 2800 участников из разных городов, которые не соблюдали меры дистанцирования и собрались в городе с населением 10 тыс. человек, — но отец мог заразиться и не от меня. Даже если переносчиком для него стал я, я мог подхватить вирус и в транспорте, а не на мероприятии.

Как эта личная история влияла на мое этнографическое исследование про IT-подрядчика Правительства Москвы?

Оффер в госстартапе я подписывал буквально стоя на кладбище, но дело даже не в этом совпадении, а в том, что после опыта похорон и столкновения с шокирующим опытом коррупции в этой сфере, я нанимался в госстартап, который занимается улучшением гражданского опыта в социальной сфере.

После моего найма могло получиться так, что в госстартапе я бы занимался улучшением пользовательского опыта похорон.

По иронии судьбы улучшением опыта похорон в IT-подрядчике занималась команда «жизнь в городе», а не моя команда социального сектора, так что эта тема не вошла в рамки моей этнографии, кроме как в виде рефлексивного опыта.

В этом эпизоде проявляется особая сложность, связывающая мой личный опыт с методологической проблемой этнографии: здесь нет прямого ответа на вопрос о «влиянии» и «причинности» между личным, гражданским и исследовательским — но они взаимно делали возможным само знание о жизни в России, которое я сам, своим присутствием и участием, создавал и разделял вместе с наблюдаемой средой.

Методологически эта история раскрывает важную особенность длительных этнографических исследований: в момент проживания опыта ты, как исследователь, не можешь предвидеть, как повернётся ход событий и должен оставаться открытым к будущим изменениям и предстоящему непредсказуемому опыту.

Размышление в моей диссертации о смерти моего отца после поездки на Д-в — это одно из первых звеньев в цепочке о том, как начинался переход от стороннего наблюдения, до «включённого участвующего наблюдения» на мероприятиях в Ижевске и Костроме, к «наблюдающему участию» в качестве сотрудника госстартапа в Москве, и вплоть до будущей «ангажированной веб-этнографии» после февраля 2022 года — когда я стал напрямую участвовать в публичных дебатах внутри среды и, в частности, создал этот блог.

Это же позже привело меня к созданию курса по автоэтнографии уязвимости в Свободном.