Я выбрал проводить открытое участвующее наблюдение. Для этого, мне нужно было представить свою тему и свою исследовательскую идентичность. Я мог выбрать разные пути — например, начать с знакомства с кем-то из участников клуба, то есть пойти с “низу”, но я решил, что безопаснее будет сразу заручиться разрешением директора клуба. Так я оказался в ситуации первого этнографического интервью — по сути, внезапного двадцатиминутного монолога директора.

Такой выбор формулировки темы исследования — патриотизм, воспитание моральных ценностей, что могло пойти не так?

Директор клуба встретил мой вопрос с раздражением:
— “Патриотизм”, забудь это слово! Мы националисты.

Желание директора клуба отстраниться от политической категории, взятой на вооружение государством и провластными акторами показывает важное напряжение, которое было для меня не очевидным.

Для него важна нация, но не государство. Нация в его случае также понимается не как гражданское общество. В его версии это генеалогия объединенная кровным родством — тренировки тела в боксерском клубе это то же, что забота о теле нации, впрочем, как и борьба за «чистоту» рода и почвы. Воспитание дисциплины — это соблюдение духа рода — по сути, крови и почвы: "Мой род, моя земля, мои правила".

Напряжение между расовыми или родовыми пониманиями нации и государством и гражданской нацией, станет для меня заметнее на втором году магистерской, когда я проводил интервью и наблюдения в других организациях, включая чеченский клуб и соревнования, и дагестанский промоушен. Сейчас, спустя восемь лет, это напряжение еще более заметно, позже я бегло упомяну White Rex и то, как неожиданно для меня проявилась давно заброшенная мной тема после вторжения российских войск в Украину.

Выход в поле всегда создает испытание для этнографа, которые могут задействовать его идентичность и отношения с обществом происхождения.

“Ты русский?” спросил меня тогда между делом во время своего монолога директор клуба. Я впервые тогда столкнулся с необходимостью обозначить свою идентичность и был как-то ошарашен вопросом. Какое значение имеет этот вопрос? Какие будут последствия? Могу ли я усомниться и ответить с заминкой? Тогда я, замявшись, ответил да, — другого ответа под рукой я не видел.

Сейчас я говорю о себе как о мордвине, но тогда я сказал ему да.

Мы националисты, мы не фашисты. Я люблю свою нацию. Вот у нас дагестанец занимается. Я его спрашиваю, ты видишь все это (показывает на стены)? Да. Знаешь что это? Да. Любишь ли ты свою нацию? Да. Вот и я свою люблю. И все.

Моя нация — славяно-ария. Вот прочитай на двери слова Столыпина:[примерная цитата по памяти: если нет нации, то на ее территории вырастут другие нации]

А где она? Куда дели эту великую культуру? Стирается нах все.

Молодежь сейчас беспочвенная. Хотя последнее время молодежь начинает просыпаться. Вижу клубы: РОДЪ, Ратибор, Русич и тд.

После этих слов он перешел к богам древней Руси, каких-то Тарха и Тара.

До 18в. Русь зарубежом называли Гранд Тартария. Что такое Тартария? От Кенигсберга до Калифорнии, половина мира была нашей. Китайскую стену построили русские, как можно этого не понимать? Бойницы смотрят в сторону Китая! Пирамиды были похлеще, чем в Египте.

От беглой цивилизационной истории, он перешел к истокам современного смыслового сдвига, где советские реформы русского языка только указывают на исток: Ленин изменил приставку без на бес. Бесполезно — бесу полезно.

Христинаство, Ветхий Завет — переписали с Торы. Но то, что сейчас говорят, что нам ближе ислам, чем католики, как это вообще понимать? В Японии, кстати, ислам вообще запрещен. А сами японцы — те же самые язычники. Ислам — та же самая авраамическая религия. Только прописано жестче.

Моя религия — язычество.

По его мнению, у этого язычества индо-арийские корни, из кармических религий. Он старается сохранять свою карму чистой, — как я понимаю, с идеей кармы и религиозных оснований связана его вера в близость между славянами и арийцами.