Ubi laptop, ibi patria (Михаил Эдельштейн)

Из интервью Романа Лейбова Юрию Володарскому, 2010

– Тартуская филологическая субкультура начала 80-х была очень необычной: обращение на «вы», нарочитая церемонность, чай при свечах, тотальный стеб, разнообразные песнопения...

– Я тебе сейчас историю расскажу. Лариса Ильинична Вольперт, профессор кафедры зарубежных литератур, решила купить своему мужу, Павлу Семеновичу Рейфману, гитару. Лариса Ильинична не играет на гитаре, Павел Семенович, надо сказать, тоже. В общем, просто в доме должна быть гитара.

И вот Лариса Ильинична берет меня в магазин как специалиста по покупке гитары. И там деваха такая эстонская, лет 35-ти. Она смотрит-смотрит и говорит: «Ой, а вы – Вольперт»? Лариса Ильинична отвечает: «Да, я Вольперт». «А вы себе гитару покупаете?» «Я, – говорит Лариса Ильинична, – покупаю гитару в подарок своему мужу, он вообще-то не играет, но в доме должна быть гитара…» «Вы знаете, – говорит девушка, – я у вас училась, слушала ваши лекции в университете. Вы выберите гитару и просто возьмите, я вам ее дарю. Это магазин моего мужа».

Трогательная история, да? Так вот к чему я это. Дальше девушка говорит: «Я у вас три года проучилась, так интересно было. Там на четвертом этаже такие интересные евреи были – они все время песни пели». Я скромно потупился.

Еще один обзор книжной цензуры в России. Ничего принципиально нового, но много любопытных примеров.

Открыли предзаказ на главную книгу Гуманитарного фестиваля «НЛО»: «Виктор Шкловский, Борис Эйхенбаум, Юрий Тынянов. Переписка, 1921–1959»

В 1924 году Виктор Шкловский предложил Юрию Тынянову и Борису Эйхенбауму сделать книгу из «теоретической переписки Опояза по текущим вопросам». Писать предполагалось «цепью друг другу и соборно» — о литературе, теории, современниках, академическом быте и вообще обо всем, что занимало их в тот момент. Проект так и не состоялся, но сохранилась сама переписка.

Новое издание впервые представляет полный корпус переписки трех ключевых фигур отечественного литературоведения XX века. Эпистолярный триалог велся с 1920-х до первой половины 1940-х годов, а после смерти Тынянова превратился в диалог Шкловского и Эйхенбаума и оборвался лишь в 1959 году. Письма позволяют проследить эволюцию формального метода и отношения между тремя учеными с очень разными темпераментами. Они делились планами, спорили о принципах литературной науки, обсуждали статьи и книги, координировали выступления против идеологических соперников и конфликтовали друг с другом. Переписка запечатлела постепенный распад единства раннесоветских интеллектуалов на фоне разгрома гуманитарной науки, репрессий, войн, болезней и утрат.

Письма собраны из государственных и частных архивов и снабжены развернутым историко-литературным комментарием. Издание подготовили Валерий Отяковский, Владимир Турчаненко и Дмитрий Цыганов.

Оформить предзаказ со скидкой 25% уже можно на нашем сайте.

Только не "воспитания", а "восприятия", конечно, там опечатка

"Политические доносы не должны решать судьбу русской литературы, - пишут нам Олег Демидов и Игорь Караулов. - Политический донос и административное давление не защищают литературу, а обедняют и разрушают ее".

Вот оно чё, Михалыч! Обнял.

Виктор Шкловский, Борис Эйхенбаум, Юрий Тынянов. Переписка, 1921-1959 / Под общ. ред. Д. М. Цыганова; отв. ред. В. С. Отяковский, В. В. Турчаненко; сост., вступ. статья и коммент. В. С. Отяковского, В. В. Турчаненко и Д. М. Цыганова. — М.: Новое литературное обозрение, 2026. — 640 с.: ил. (Серия «Гуманитарное наследие»)

Настоящее издание впервые представляет полный корпус переписки трех ключевых фигур отечественного литературоведения XX века — Виктора Шкловского, Бориса Эйхенбаума и Юрия Тынянова. Этот эпистолярный триалог развернулся в 1920-е годы, продлился до первой половины 1940-х, а затем, после смерти Тынянова, превратился в диалог Шкловского и Эйхенбаума и оборвался лишь в 1959 году с уходом последнего. Публикуемые письма отражают эволюцию формального метода и дают возможность проследить взаимоотношения между тремя учеными — обладателями ярких и несхожих темпераментов. Корреспонденты делились планами, спорили о принципах литературной науки, координировали выступления против идеологических соперников — и при этом нередко вступали в конфликты друг с другом. Переписка запечатлела постепенный распад единства раннесоветских интеллектуалов на фоне разгрома гуманитарной науки, репрессий, войн, болезней и утрат. Публикуемые письма извлечены из государственных и частных архивных собраний, расположены в единой хронологической цепи и снабжены развернутым историко-литературным комментарием с системой перекрестных ссылок.

Вот такая книга ушла в типографию

"Но Газа, какие бы ужасы там ни творились, — это не то же самое, что Холокост. Эта параллель слишком поверхностна; более точным сравнением является бомбардировка Дрездена".

Это не я говорю. Это написал про фильм NAZA обозреватель Гардиан. Той самой Гардиан, которая, собственно, NAZA и спродюсировала. То есть вроде как нет оснований считать, что они чего-то там преуменьшают и подыгрывают Израилю, да? Ок, принято.

А теперь представьте себе, что во время Второй мировой сотни тысяч людей по всему миру выходят на демонстрации с плакатами "Руки прочь от Дрездена!" И все звезды скандируют вместе с публикой тот же лозунг. И журналисты начинают любое интервью с вопроса: "Что вы думаете о зверствах союзников в Дрездене?" И если человек в ответ мнется и говорит, что, мол, конечно, с одной стороны, но понимаете ли, все не так однозначно, время все же военное, - то на следующий день все газеты выходят с коллажем на первой полосе, где фотография растерзанного бомбой ребенка и сытая рыжая морда интервьюируемого, и понятно, кто тут на самом деле ест детей на завтрак.

А теперь вопрос: корректно ли назвать этих демонстрантов, селебритиз и журналистов Nazi supporters? А главное, чем кончилась бы при таких условиях Вторая мировая?

Любопытная книжка. Хочу прочитать оттуда несколько статей, в первую очередь про инструментализацию истории русской философии. Подробности по ссылке.

https://www.bloomsbury.com/us/society-and-intellectual-life-in-russia-9781350573277

Советская печать 1920-1930-х пристально следила за происходящим в фашистской Италии. О Муссолини писали Маяковский, Демьян Бедный, Буданцев и др. Но свидетельств, как думали и говорили о фашизме в многочисленных неофициальных и полуофициальных кружках того времени, очень мало. Случайное (случайное ли?) упоминание в самом начале "Козлиной песни", короткий фрагмент в написанном по "заказу" следствия трактате Флоренского - вот, кажется, почти все из известного. Теперь к этому краткому перечню добавляются записные книжки Петра Перцова и историософское сочинение Георгия Лемана.

Для полноты картины вот вам снимки, где за спиной у мирно завтракающего и молящегося мальчика фотография Насраллы. Даже несколько.

Ко второй годовщине пейджерной атаки агентство Рейтерс выпустило фоторепортаж о ливанском мальчике, которому взрывом пейджера обожгло лицо и оторвало палец на руке. Пятнадцать фотографий, одна другой трогательнее. Али Аббас до взрыва и после. Али Аббас на больничной койке. Али Аббас играет в футбол, читает, плавает, готовится к школе. Под каждой фотографией развернутая подпись.

Внимание, вопрос: какое слово не встречается ни в одной из этих подписей? Правильно: Хизбалла. Первоначально этого слова не было и в заголовке: Two years after Israel's pager attacks in Lebanon, teenage survivor rebuilds life. Потом кому-то внезапно стало неудобно, и в заголовок на сайте добавили "against Hezbollah militants". Но в большинстве вариантов - на Reuters Connect, в видеоверсии, в аккаунтах Рейтерс в соцсетях и т.д. - этого довеска нет и сейчас.

Так что же случилось с Али Аббасом два года назад? А вот что: «Аббас получил ранение у себя дома 17 сентября 2024 года, когда в гостиной взорвался пейджер его отца. "Пейджер начал сильно вибрировать; он лежал под телевизором и упал на пол, — вспоминает мать. — Али наклонился, чтобы поднять его, и в этот момент устройство взорвалось у него в руках"». Откуда же у папы пейджер Хизбаллы? Читатель теряется в догадках.

Судьба папы, кстати, в репортаже не прояснена. Мама обильно представлена на снимках, братья и прочая родня тоже, а папы нет. И в тексте о нем ни словечка, кроме процитированного. Таинственная личность.

В общем, журналистские стандарты, XXI век. Мне кажется, у нас на журфаке их немного по-другому описывали.

По наводке "Исторической экспертизы" прочитал содержательный текст Александра Шмидке про расстрелы партизанами полицаев вместе с семьями, включая малолетних детей. Зацепил вывод: "В свете этих находок задачей историка является истолкование этой проблемы в контексте нашего нынешнего понимания войны, поиск некоего морального оправдания необходимости убийства невинных с точки зрения закона и фундаментальной морали детей, которое так или иначе было санкционировано сверху". Удивительно живучее это убеждение, что историк кого-то оправдывает или осуждает и вообще мыслит в категориях морали и "в контексте нынешнего понимания".

А вот и содержание

Вышел VI-й том Франка. В нем: "Душа человека" и работы 1917-го и первых послереволюционных лет: Мертвые молчат, De profundis, "Очерк методологии общественных наук", "Краткое введение в философию", статья о Шпенглере.
Подробности чуть погодя.

И вот еще из того же интервью:

"Самое поразительное для меня другое: преподаватели могут гораздо сильнее эмоционально мобилизоваться вокруг ближневосточной политики, на которую университет почти не способен повлиять, чем вокруг собственного бюджета и будущего своей институции. На недостаток финансирования только жалуются, но, обсуждая конфликт вокруг Израиля, готовы часами кричать друг на друга".

Давно говорю, что через некоторое время нынешнюю одержимость Запада, от интеллектуалов до обывателей, израильско-палестинским конфликтом будут изучать как один из самых необъяснимых примеров коллективного психоза. Собственно, одним из признаков выздоровления мира и будет то, что люди встряхнутся и с недоумением спросят себя и друг друга: "А что это было?"

Очень интересное интервью Марии Майофис с вице-президентом одного из американских университетов о переменах в американском университетском образовании. Кризис модели liberal arts, растущий запрос студентов на более понятные и практичные специальности, академический прекариат и многое другое — плюс любопытные частные наблюдения. В общем, все, что вы хотели знать о.

"До пандемии преподаватели жаловались, что студенты в аудитории слишком много разговаривают друг с другом, не могут усидеть на месте. После пандемии я иногда наблюдаю полную тишину. Один рекрутер спросил меня: «Почему все ваши студенты шепчут?» Им тяжело дается межличностное общение, оно вызывает тревогу. Но одновременно они очень хотят этого общения. Поэтому иногда эффективная педагогика сегодня состоит буквально в том, чтобы организованно заставлять их разговаривать друг с другом".

Новая книга Константина Пахалюка - про то, как возникло и окрепло понятие "геноцид советского народа"