[сибирский архив]

#хихикаем

он медитировал

Бросив взгляд немного дальше, можно было заметить верхушку Русского моста, не менее величественного.

Огонëк, что горел при встрече гостей со всего мира на экономическом форуме, при заходах в гавань крупных иностранных кораблей и при каждом взгляде на растянувшиеся над гладью залива мосты, Амурский не видел в глазах своего друга уже очень давно.

Украдкой Леонид бросает взгляд в сторону Приморского, облокачивающегося на перила смотровой площадки и мыслями витающего где-то далеко в облаках.

Уж кем-кем, а блеклыми назначенцем и нахлебником Вову назвать язык не поворачивался — множество часов и нервов были убиты над документами и пособиями для изучения иностранных языков, да и не пустым звуком были десятки рабочих поездок по различным уголкам страны и зарубежной Азии.

И всë же скребли в душе у Амурского кошки: заявить о зависти будет низко, гневно раскричаться в лицо другу детства — ещё хуже. Так и оседал в Леониде этот клубок противоречащих друг другу чувств — тяжëлый, чëрный и липкий.

— Завораживающе, правда? — раздался голос, наполненный невинной радостью и гордостью. — Почти как в Японии, только бы дороги починить немного!

Вид-то и правда был замечательный. Казалось, что вместе с панорамой самого города и центральными улицами, по красоте не уступавшими открыточным видам Петербурга, преобразился и сам Приморский. Владивосток стал притягивать предприимчивых и готовых к новому опыту людей так, как притягивал он разве что во времена Российской империи, будучи открытым для международной торговли портом.

— Просто шикарно, Володь. — подобным эху безучастным голосом ответил своему другу Амурский.

Конец ответа, произнесённый почти шëпотом, затерялся в звуке громко открывшегося затвора фотоаппарата и оживлëнном крике, адресованном фотографом позировавшей на фоне мостов шумной группке китайских туристов.


— Что-то случилось? — кратко и встревоженно спросил Владивосток. — На тебе просто лица нет, Лёня.

— Да просто…

Варианты концовок в голове — одна хуже другой. Прямо как в визуальной новелле какой-нибудь, где любой вариант продолжения разговора приводил к ухудшению отношений и неблагоприятной сюжетной ветке.

«Просто завидую тому, какие крутые вещи в твоём городе делают, пока остальной округ простаивает»?

«Просто вижу, насколько стремительно ты будешь развиваться, пока моё положение не спасает даже статус столицы»?

«Просто злюсь, потому что я чёртова завистливая сволочь, которая даже успеху лучшего друга порадоваться не может»?

Слова, которые Амурский произнести не осмеливался, собрались в горле комом, удушающим и режущим изнутри.

— Устал за сегодня, наверное. Весь день от самых очкуров по сопкам твоим вонючим ходили, ног уже не чувствую. Хоть бы одну лестницу нормальную в городе сделали!

— Точно? — нахмурившись, спросил Вова. — Ты вроде раньше не жаловался.

Чёртов Приморский. Знает Лёню настолько давно, что как охотничья собака чует, когда Амурский врёт, а особенно если дело касается переживаний. Хуже было только то, что из какого-то особого чувства такта свои догадки он оставлял при себе, боясь задеть больное место ещё сильнее.

Злоба внутри сидела на цепи голодным псом, обнажившим клыки и ищущим на ком сорваться. Свой гнев на одном предмете Амурский не удерживал – злился он поочерёдно на детский восторг Вовы, на свою зависть, на проницательность лучшего друга и сильнее всего — на свою внутреннюю клетку, из-за которой он не мог сказать правду.

А прямоту Хабаровск в общении считал главной ценностью — юношу до белого каления доводил хотя бы намёк на двусмысленность сказанного и вымораживали малейшие попытки манипулировать кем бы то ни было. Ложь и лицемерие Леонид презирал, но именно к ним сейчас пришлось обратиться. Какая злая ирония.

— Просто забей, ладно? — проворчал Леонид. — Отдохну и пройдёт.

— Как знаешь… — ответил Приморский, едва заметно нахмурившись. — Спуститься можем на фуникулёре, а то ещё одной ходьбы по лестнице даже вниз ты, похоже, не потянешь.

Неловкая шутка для сглаживания остроты ситуации. Чует подвох, да не говорит — ссоры не хочет. И всё же дурак он, этот Владивосток.

#txt
На закате
G, Хабаровск, Владивосток.
Прим: 2012-ый год

Воздух, пропитанный солëными нотками Японского моря, игриво подбегал к кудряшкам Приморского, совершал несколько витков вдоль иссиня-чëрных завитушек и радостно устремлялся куда-то дальше.

Глаза, подобные летней морской волне, с восторгом рассматривали открывавшуюся с Орлиного гнезда панораму, в считанные месяцы ставшую визитной карточкой города: "рога" Золотого моста устремлялись ввысь, словно желая прикоснуться к подёрнутому нежным закатным румянцем небу. По широкому дорожному полотну неспешно и почти величественно переплывали оранжево-красные огоньки автомобилей.

#hd

Если бы Саша Романов устроился работать в кофейню, его бы к чертям уволили после первого же рабочего дня за то, что он в течение часа читал лекцию рандомному мужику, спросившему "Что крепче, экспрессо или латтЭ?".

И снова до боли знакомое чувство просыпалось в душе Тумова при мыслях об этом мальчике. И чувство это хотелось оглушить лопатой и зарыть ещё глубже вновь. Убежать куда подальше, забыть. Однако, планы на Матвея явно были другими.

Сибиряков стоял перед ним подобно дотошно восстановленному отражению тревог, мыслей и слабостей Тумова в детстве. И сотворили этот образ не абстрактное время, не судьба, не иные сверх человека стоящие силы. Воспитал его таким сам Матвей, в попытках избавится от тяжести мыслей о прошлом сотворивший почти что свою копию.

Во взгляде Сибирякова Тумов всё чаще и чаще встречал себя же из прошлого.

Гладь январского заледеневшего озера, застывшая в поразительном спокойствии. Глаза чуть нахмурившегося ребёнка словно испускали из себя лучи, как рентген пронизывающие и изучающие обстановку. Смотрит серьёзно, не по годам умно.

Настолько похоже, что даже смешно.

– Что-то не так, Матвей? Ты очень странно на меня смотришь.

Мальчишеский голос, едва тронутый сомнением, смутно вызывал в памяти Тумова воспоминание. Подобный тон он однажды уже слышал, и звучал он вовсе не из уст давно нашедших своё последнее пристанище людей – некогда говоривший так человек был жив по сей день, и стоял он прямо напротив Сибирякова, поправляя непослушно вставший воротник его костюма и тщательно разбирая на мельчайшие составляющие накатившие сомнения.

– Всё хорошо, солнышко, – маскируясь лёгкой улыбкой, мягко отвечает Тумов.

#txt
Сотворил
G, Томск, Новосибирск
Прим: 1950-ые

Время от времени Матвея посещал лишь один вопрос: и когда этот юнец так быстро вырос? Нет, конечно, внешне Сибиряков оставался тем же ребёнком, но решало всё, как это часто бывает с людьми, детали. За синими детскими глазами – холод и стальная хватка руководителя, расчётливость математика и спокойствие хирурга. На костюме мальчишеского покроя ни складки, ни чернильного пятнышка. Значок с алым знаменем отражает тёплый свет, струящийся из окна.

Правда, осанка выдавала в этом человеке кого-то далёкого от партийного чиновника. Так обычно держатся люди, горящие иным – чтением книг до рассвета, наблюдением за природой, общением со сверстниками – так держатся дети.

Но-во-си-бирск.

К новому его названию он привык тоже не сразу. Звучало оно более строго и серьёзно. В духе времени отдавало грохотом железной дороги и звуками многочисленных строек, оглушало рокотом проезда тяжеловесных машин по свежей дороге и рёвом станков на производствах. Давило и таранило. 

Говорил он спокойно, даже слишком: мальчишка не реагировал ни на оскорбления, ни на крик – любое проявление негативных эмоций в свою сторону Коля будто пропускал мимо себя, сквозь незримое сито отсеивая лишь рациональную составляющую. На первый взгляд казалось, что его нельзя было ни разозлить, ни расстроить. Не ребёнок – сталь.

То был голос человека, отринувшего капризы, эмоции, свойственные всем детям потребности и чувства. Не меньше пугало то, что что нашёл Тумов в нём нечто знакомое. Слишком знакомое.


Время, учитель жёсткий и суровый, требовало не держаться ни за идеи, ни за вещи, ни за людей. Умение равнодушно отпускать – один из первых уроков, что этот учитель даёт. Тем, кто эту тему не усваивал, приходилось особенно туго, ведь наказание за это било сырой берёзовой веткой по самому сердцу до тех пор, пока назубок не будет выучена азбука равнодушия и смирения.

С годами волей-неволей становишься чуть сентиментальнее. Эта брешь в непоколебимой стене – явление опасное. Один раз слабину допустишь, расчувствуешься – а там уж и до разрушения рукой подать.

«Не думай об этом. Отпусти» – твердил внутренний голос настойчиво.

Как это не было похоже на того, чьё старое название «Ново-Николаевск» навеивало ассоциации с мягко рассекающим августовскую тишину скрипом полов небольших деревянных домов, трещало оркестром кузнечиков в жаркий день и беззвучно падало на белое снежное покрывало вместе с плотной занавесью первого ноябрьского снега. Всё уходило постепенно, медленно. Почти незаметно, но безвозвратно – так осыпается сделанная много лет назад фотография, покрывшаяся паутиной белых складок и царапин, чья тонкая бумага может порваться даже от неосторожного прикосновения.

Новые личности сплошь да рядом состояли из обломков прошлых убеждений и надежд. Всё было раздроблено мясорубкой семнадцатого года, а затем наскоро собрано в нечто, носящее гордое имя «Гражданин».

Время – жестокий учитель. Иногда оно передаёт свой «Привет». Человеческая память – его оружие, которым этот учитель овладел на самом высоком уровне. Время тонко играет неприятными воспоминаниями и ассоциациями, сплетая кадры из разных периодов жизни в липкую паутину, что опутывает человека с головы до ног, исключая возможность даже издать звук и погружая в леденящее безмолвие.

Новое время – пластырь, срывающийся медленно и особо болезненно, задевая как можно больший участок кожи и оставляя покраснения. «С каждым случилось по две революции, одна своя, личная, другая общая» – так было написано в одном романе, самиздатовские экземпляры которого среди томских студентов перепрыгивали из рук в руки подобно угольку.

Что же оставалось делать тем, для кого этот грандиозный переворот был лишь очередным периодом жизни? Лавировать, менять маску за маской и искать выгоду – того требовала эпоха.

В безумии текущего века что-то надломилось в очень многих людях – Коля, для города очень юный, должен был ощутить на себе удар так, как его не ощущал никто другой.

#txt
Услышал
G, Красноярск

Он живой. Слишком живой для того, кто ещё считанные дни назад оказался разодран оголодавшим зверем.

Руки жадно щупали шею, а сосредоточенный взгляд зелëных глаз был готов прожечь дыру на плоском дне таза. Внешне он всё тот же красноволосый паренёк с едва хитрым прищуром, ещё неделю назад со звонким смехом бросавший за шиворот своему другу ком рыхлого снега, разгонявший белок на опушке леса и с горящими глазами выпрашивавший ружьё для охоты на соболей.

Мальчишка сидел перед начищенным до блеска железным тазом, в отражении на дне которого он нечто искал. Хоть одну несчастную мелочь, которая могла бы выдать то, что случилось с ним в сумерках под тяжёлыми сосновыми ветвями средь окроплённых кровью сугробов и кустов клюквы.

Ощущения Енисейского были двойственными. Прощупывая руками шею со всех сторон, он очень боялся внезапно наткнуться на обжигающий при прикосновении незаживший порез или даже ощутить кровь — вязкую, липкую и тёплую. Ещё более жутко становилось от осознания того, что в облике не изменилось ничего.

Шея, абсолютно целая, не была изувечена ни рубцом, ни подобием комариного укуса. Идеальная и нетронутая кожа ребёнка.

Ни единой царапины. Рука, в тот злосчастный вечер болтавшаяся в медвежьей пасти подобно куску ворованного мяса в зубах бродячей собаки, двигалась свободно и без всякого намëка на случившееся.

Но тупую боль, жгучую и ни с чем несравнимую, он отчётливо помнил до сих пор. Но не только она при всей своей невыносимости в тот вечер выбила из изумрудных глаз обжигающие слëзы, полные отчаяния и тихого ужаса.

После истошного крика мальчишка не смог закричать вновь — горло, как и всë тело, было парализовано страхом. Страхом древним, существующим намного дольше, чем сам человек.

Он лежит в основе многих поступков каждого из нас. В мирное время он лежит спящей собакой, но в особо острых ситуациях показывает свои клыки.

Этот страх многолик. Он подобен то ведущему из лесной чащи огоньку света, то силкам и вонзающимся в тело лезвиям.

Говорит он то мягким и бархатистым предлагающим опеку и защиту голосом, то не терпящим возражений тоном, дающим указания. А иной раз его голос, стальной и холодный, въедается под кожу и вызывает чувство удушения и дрожи по всему телу, ледяным потоком растекается по венам и острой иглой вонзается в сердце.

Этот страх преследует человеческий род на протяжение всего его существования, и имя ему — страх смерти.

Отголоски его в жизни Руслана доносились и раньше: во времена пожаров, при атаках енисейских кыргызов и при канонаде пушек. Однако, гораздо чаще он стремился поговорить с мальчишкой в моменты одиночества в лесу: его шепот доносился сквозь покачивание ветвей и вонзающийся в уши скрип снега, сквозь мягкое шуршание совиных крыльев, сквозь улавливаемые обострённым слухом голоса животных.

А иногда — через пронзительную и сводящую с ума тишину, в которой, казалось, можно было услышать мерцание мириад звëзд на ночном небе.

Словно пытался подойти к тому, кто самонадеянно полагал, что смерть его не коснётся никогда. Не хотел напугать, внушить чувство обречённости — хотел лишь предупредить. Такова грязная работа, заключившая полезное и помогающее человечеству чувство под толстую корку дурных примет.

«Теперь-то ты меня услышал» — мягко и тактично произнёс он очнувшемуся в снегу юноше, чьё тело покраснело от многочисленных уколов морозного воздуха. А после ушёл, вновь растворившись в слабом скрипе лесных ветвей.

#хихикаем

вы ему только про судьбу вавилова не напоминайте

ему бы отдохнуть годков 200 правда

старый добрый эскапизм в единении с природой. то ли абсурд, то ли познание чего-то на порядок выше всей этой суеты

апатия и депрессия во всей красе

в этой фигуре речи мне интересно видеть аналогию с ненавистью к людям после полученной в детстве травмы

анфир на фоне погрязшей в проблемах сибири такое солнышко, что однажды я неиронично что-то напишу об этом

Поля сделала, а я тоже хочу, так что ловите импровизированный #тред с сфошниками и пикчами из пинтереста.