И снова до боли знакомое чувство просыпалось в душе Тумова при мыслях об этом мальчике. И чувство это хотелось оглушить лопатой и зарыть ещё глубже вновь. Убежать куда подальше, забыть. Однако, планы на Матвея явно были другими.

Сибиряков стоял перед ним подобно дотошно восстановленному отражению тревог, мыслей и слабостей Тумова в детстве. И сотворили этот образ не абстрактное время, не судьба, не иные сверх человека стоящие силы. Воспитал его таким сам Матвей, в попытках избавится от тяжести мыслей о прошлом сотворивший почти что свою копию.

Во взгляде Сибирякова Тумов всё чаще и чаще встречал себя же из прошлого.

Гладь январского заледеневшего озера, застывшая в поразительном спокойствии. Глаза чуть нахмурившегося ребёнка словно испускали из себя лучи, как рентген пронизывающие и изучающие обстановку. Смотрит серьёзно, не по годам умно.

Настолько похоже, что даже смешно.

– Что-то не так, Матвей? Ты очень странно на меня смотришь.

Мальчишеский голос, едва тронутый сомнением, смутно вызывал в памяти Тумова воспоминание. Подобный тон он однажды уже слышал, и звучал он вовсе не из уст давно нашедших своё последнее пристанище людей – некогда говоривший так человек был жив по сей день, и стоял он прямо напротив Сибирякова, поправляя непослушно вставший воротник его костюма и тщательно разбирая на мельчайшие составляющие накатившие сомнения.

– Всё хорошо, солнышко, – маскируясь лёгкой улыбкой, мягко отвечает Тумов.