Бросив взгляд немного дальше, можно было заметить верхушку Русского моста, не менее величественного.

Огонëк, что горел при встрече гостей со всего мира на экономическом форуме, при заходах в гавань крупных иностранных кораблей и при каждом взгляде на растянувшиеся над гладью залива мосты, Амурский не видел в глазах своего друга уже очень давно.

Украдкой Леонид бросает взгляд в сторону Приморского, облокачивающегося на перила смотровой площадки и мыслями витающего где-то далеко в облаках.

Уж кем-кем, а блеклыми назначенцем и нахлебником Вову назвать язык не поворачивался — множество часов и нервов были убиты над документами и пособиями для изучения иностранных языков, да и не пустым звуком были десятки рабочих поездок по различным уголкам страны и зарубежной Азии.

И всë же скребли в душе у Амурского кошки: заявить о зависти будет низко, гневно раскричаться в лицо другу детства — ещё хуже. Так и оседал в Леониде этот клубок противоречащих друг другу чувств — тяжëлый, чëрный и липкий.

— Завораживающе, правда? — раздался голос, наполненный невинной радостью и гордостью. — Почти как в Японии, только бы дороги починить немного!

Вид-то и правда был замечательный. Казалось, что вместе с панорамой самого города и центральными улицами, по красоте не уступавшими открыточным видам Петербурга, преобразился и сам Приморский. Владивосток стал притягивать предприимчивых и готовых к новому опыту людей так, как притягивал он разве что во времена Российской империи, будучи открытым для международной торговли портом.

— Просто шикарно, Володь. — подобным эху безучастным голосом ответил своему другу Амурский.

Конец ответа, произнесённый почти шëпотом, затерялся в звуке громко открывшегося затвора фотоаппарата и оживлëнном крике, адресованном фотографом позировавшей на фоне мостов шумной группке китайских туристов.


— Что-то случилось? — кратко и встревоженно спросил Владивосток. — На тебе просто лица нет, Лёня.

— Да просто…

Варианты концовок в голове — одна хуже другой. Прямо как в визуальной новелле какой-нибудь, где любой вариант продолжения разговора приводил к ухудшению отношений и неблагоприятной сюжетной ветке.

«Просто завидую тому, какие крутые вещи в твоём городе делают, пока остальной округ простаивает»?

«Просто вижу, насколько стремительно ты будешь развиваться, пока моё положение не спасает даже статус столицы»?

«Просто злюсь, потому что я чёртова завистливая сволочь, которая даже успеху лучшего друга порадоваться не может»?

Слова, которые Амурский произнести не осмеливался, собрались в горле комом, удушающим и режущим изнутри.

— Устал за сегодня, наверное. Весь день от самых очкуров по сопкам твоим вонючим ходили, ног уже не чувствую. Хоть бы одну лестницу нормальную в городе сделали!

— Точно? — нахмурившись, спросил Вова. — Ты вроде раньше не жаловался.

Чёртов Приморский. Знает Лёню настолько давно, что как охотничья собака чует, когда Амурский врёт, а особенно если дело касается переживаний. Хуже было только то, что из какого-то особого чувства такта свои догадки он оставлял при себе, боясь задеть больное место ещё сильнее.

Злоба внутри сидела на цепи голодным псом, обнажившим клыки и ищущим на ком сорваться. Свой гнев на одном предмете Амурский не удерживал – злился он поочерёдно на детский восторг Вовы, на свою зависть, на проницательность лучшего друга и сильнее всего — на свою внутреннюю клетку, из-за которой он не мог сказать правду.

А прямоту Хабаровск в общении считал главной ценностью — юношу до белого каления доводил хотя бы намёк на двусмысленность сказанного и вымораживали малейшие попытки манипулировать кем бы то ни было. Ложь и лицемерие Леонид презирал, но именно к ним сейчас пришлось обратиться. Какая злая ирония.

— Просто забей, ладно? — проворчал Леонид. — Отдохну и пройдёт.

— Как знаешь… — ответил Приморский, едва заметно нахмурившись. — Спуститься можем на фуникулёре, а то ещё одной ходьбы по лестнице даже вниз ты, похоже, не потянешь.

Неловкая шутка для сглаживания остроты ситуации. Чует подвох, да не говорит — ссоры не хочет. И всё же дурак он, этот Владивосток.