#txt
Услышал
G, Красноярск

Он живой. Слишком живой для того, кто ещё считанные дни назад оказался разодран оголодавшим зверем.

Руки жадно щупали шею, а сосредоточенный взгляд зелëных глаз был готов прожечь дыру на плоском дне таза. Внешне он всё тот же красноволосый паренёк с едва хитрым прищуром, ещё неделю назад со звонким смехом бросавший за шиворот своему другу ком рыхлого снега, разгонявший белок на опушке леса и с горящими глазами выпрашивавший ружьё для охоты на соболей.

Мальчишка сидел перед начищенным до блеска железным тазом, в отражении на дне которого он нечто искал. Хоть одну несчастную мелочь, которая могла бы выдать то, что случилось с ним в сумерках под тяжёлыми сосновыми ветвями средь окроплённых кровью сугробов и кустов клюквы.

Ощущения Енисейского были двойственными. Прощупывая руками шею со всех сторон, он очень боялся внезапно наткнуться на обжигающий при прикосновении незаживший порез или даже ощутить кровь — вязкую, липкую и тёплую. Ещё более жутко становилось от осознания того, что в облике не изменилось ничего.

Шея, абсолютно целая, не была изувечена ни рубцом, ни подобием комариного укуса. Идеальная и нетронутая кожа ребёнка.

Ни единой царапины. Рука, в тот злосчастный вечер болтавшаяся в медвежьей пасти подобно куску ворованного мяса в зубах бродячей собаки, двигалась свободно и без всякого намëка на случившееся.

Но тупую боль, жгучую и ни с чем несравнимую, он отчётливо помнил до сих пор. Но не только она при всей своей невыносимости в тот вечер выбила из изумрудных глаз обжигающие слëзы, полные отчаяния и тихого ужаса.

После истошного крика мальчишка не смог закричать вновь — горло, как и всë тело, было парализовано страхом. Страхом древним, существующим намного дольше, чем сам человек.

Он лежит в основе многих поступков каждого из нас. В мирное время он лежит спящей собакой, но в особо острых ситуациях показывает свои клыки.

Этот страх многолик. Он подобен то ведущему из лесной чащи огоньку света, то силкам и вонзающимся в тело лезвиям.

Говорит он то мягким и бархатистым предлагающим опеку и защиту голосом, то не терпящим возражений тоном, дающим указания. А иной раз его голос, стальной и холодный, въедается под кожу и вызывает чувство удушения и дрожи по всему телу, ледяным потоком растекается по венам и острой иглой вонзается в сердце.

Этот страх преследует человеческий род на протяжение всего его существования, и имя ему — страх смерти.

Отголоски его в жизни Руслана доносились и раньше: во времена пожаров, при атаках енисейских кыргызов и при канонаде пушек. Однако, гораздо чаще он стремился поговорить с мальчишкой в моменты одиночества в лесу: его шепот доносился сквозь покачивание ветвей и вонзающийся в уши скрип снега, сквозь мягкое шуршание совиных крыльев, сквозь улавливаемые обострённым слухом голоса животных.

А иногда — через пронзительную и сводящую с ума тишину, в которой, казалось, можно было услышать мерцание мириад звëзд на ночном небе.

Словно пытался подойти к тому, кто самонадеянно полагал, что смерть его не коснётся никогда. Не хотел напугать, внушить чувство обречённости — хотел лишь предупредить. Такова грязная работа, заключившая полезное и помогающее человечеству чувство под толстую корку дурных примет.

«Теперь-то ты меня услышал» — мягко и тактично произнёс он очнувшемуся в снегу юноше, чьё тело покраснело от многочисленных уколов морозного воздуха. А после ушёл, вновь растворившись в слабом скрипе лесных ветвей.