Последние месяцы я проводила между радостью от того, что жизнь как будто наконец немного успокоилась — точнее, что-то успокоилось внутри меня — что появились какие-то события, люди, знакомства, поездки, и между некоторым отчаянием от столкновения с французской бюрократией и завершением большой работы. В этот раз не фальстарт — мы дописали сериал про цирк, и он отправляется куда-то дальше, и я тоже. Впервые с начала эмиграции я осталась без стабильной работы и вернулась к своему полному метру, начатому летом. А он вернул меня к поиску ответов на вопросы, которые мне никто не задает.

История, которую я сейчас пишу, связана с воспоминаниями, причем воспоминаниями людей из разных стран. И мне нужны голоса тех, кто не из России — это единственное, что я могу написать сама, а для всего остального нужны те, кто прожил совсем другой опыт. И вот я начинаю искать и почти сразу натыкаюсь на людей, которые думают о том же самом — о том как война стирает и искажает нашу память о стране. О детстве, о друзьях, о простых деталях.

Для меня это — аллея в Купчино, ведущая к нашему серому панельному дому, в которой я играла, как будто это настоящий лес. Как папа вез меня там на санках после того, как мы все уже мокрые от снега, катались с горки. Как мы всей семьей лепили пельмени и резали салаты на Новый год. Видик, кассеты с мультиками и терминатором, которые брали в прокате. Как мне впервые читали Гарри Поттера. Как мы искали малину в кустах на даче. А потом — старше — это чувство замерзших рук и ног зимой, когда увлекся гулять с друзьями, и не хочется уходить. Вкус дешевого вина из пакета (и ягуара). Первый поцелуй на скамейке за школой возле зеленой стенки, где все курили. Высокие каблуки в 8м классе, от которых болели ноги. Москва вся в дыму, когда я возвращаюсь из детского лагеря — жара, все в масках, но мне почему-то очень все любопытно. Кажется, мы с кем-то купались в фонтанах, и мне казалось, что очень красиво.

Кажется, что это мои личные воспоминания, не страны, но почему-то так случается, что они тонут под бесконечным обсуждением войны, эмиграции, боли. Это я прочитала у девушки Рози из Сирии, и это меня задело:

I cannot keep talking about my country solely in the language of political analysis. My country is a part of me, and I do not want something so integral to me to be characterized by violence, conflict and death. I cannot keep talking only about that Syria because I am beginning to forget my Syria.

Ужасно хочется иногда, чтобы тебя спросили про твою страну — как про что-то личное, наверное, как про Родину, хотя это слово уже тоже нельзя употреблять без оглядки. Хочется как-то описать свою Россию. И вот я читаю людей, которым хочется рассказать про свою Сирию. Про то, как они спали на балконе, когда отключали электричество, и было слишком жарко. Про то, как кого-то кормили мороженым до ланча из каких-то суеверий. Про запах жасмина, когда просыпаешься. Я хочу спросить про эту Сирию — и хочу уметь ответить про свою Россию. И кажется, что чтобы мочь это сделать, нужно постоянно проделывать какую-то внутреннюю работу — нужно вспоминать. Иначе потом вдруг оказывается, что сделать это все сложнее и сложнее.

Рози заканчивает свою статью так:

One of my favorite poems starts with the line, “People are made of places.” I accept that the conflict is a part of me. Ask me about that Syria, but do not deny me the rest. Ask me about my Syria. Often, too often, our stories of the Middle East are reduced to nothing but conflict and violence, but there is so much more to our homes than that, even if these are just memories. Ask me about my Syria, and I will tell you about it over sahlab and pistachios.

Думаю, хорошо, что я все-таки придумала себе повод ответить на эти вопросы, которые мне никто не задает.