В этом канале я довольно честна, и у этого есть обратная сторона — когда я не рассказываю о чем-то важном, возникает странный блок. Наверно, это не единственная причина, по которой я не могу почти ничего постить в соцсети последнее время — я вообще немного в ступоре. Странно смотреть, что тогда 18 марта я начала последний пост тут словами, что какие-то там 2 недели написания сериала были для меня сущим кошмаром — я не знала, сколько всего изменится на следующий день. Я буду сидеть на курсах по французскому, радоваться, что сдала сериал и нервничать только о том, что я ничего не понимаю и надо переходить в группу пониже. Обычно я ставлю режим "не беспокоить" на занятиях, но тут забыла, и за пять минут до конца мне придет сообщение от мамы, что папа умер. "За минуту".
Как описать это чувство до сих пор не знаю. Похоже, наверно, на свободное падение — именно в Париже я в Диснейленде в свои 14 затащила папу на такой аттракцион, когда просто поднимаетесь высоко вверх, а потом резко падаете. Как-то все просто обрывается куда-то вниз.
Потом — очень быстрые сборы, нервы из-за документов, пересадка в Ереване целый день, где я все еще ничего не понимаю, и вот — я дома, в Москве.

Потом похороны. Было страшно и тяжело. Я странный написала потом текст вечером, вот он ниже.

“У ритуального агента Дмитрия милый пенал, как у школьника, в нем всякие ручки и карандашики, наверняка есть стерка, но самое главное, степлер — маленький степлер в виде милого розового котенка. Им Дмитрий аккуратно скреплял документы, которые мама подписывала, о том, что все про папу оплачено — прощание, кремация, гроб, урна, к каждому листочку котенок прикрепил чек. Дмитрий аккуратно убирает котенка обратно в пенал, все готово. Идем курить, мама спрашивает Дмитрия — сложная у вас работа? Вижу, вы эмпатичный человек, сопереживаете. У Дмитрия голубые глаза, реально добрые, я начиталась про ритуальных агентов и думала, обязательно будет какой-то мудак-разводила. Он кивает, говорит, бывает нелегко, особенно, конечно, детей, но и взрослых тоже. Легче всего стариков, тут как бы что — это жизнь. А вот даже в 60 — ну что такое в наше время 60 лет? Папе было 58. Я все думаю, что он даже не успел состариться. Он даже ни разу не попал в больницу на моей памяти. Он был таким живым, таким молодым для меня, всегда я приезжала, папа как-то шел на кухню с каким-нибудь прискоком обязательно. Пошутит, прискочит, посмеется, что-то скажет мне, маме и телевизору на всякий случай. Вот он лежит в гробу, в своем любимом сером кардигане, у него мягкое лицо такое, я все читала это где-то, но правда, он как живой, как будто сейчас встанет опять и пошутит, расскажет мне какую-то историю, обсудим с ним последний сезон “Ходячих мертвецов”, я сошла с дистанции рано, а он то досмотрел до конца. Как же так, папа, почему так рано.

Такой сегодня день красивый, какой-то прозрачный. Папа-папа.”

И много еще впереди, что страшно врезалось мне в память из этих дней в России, наверно, навсегда. Вообще, честно говоря, мне все еще просто очень страшно, когда я все это вспоминаю. С одной стороны, мне страшно, с другой, я так до конца и не смогла ничего понять, хотя прошел вот уже почти месяц с того дня.

Не знаю, почему мне так важно где-то про это написать — одновременно и важно и тяжело. Моя жизнь быстро стала продолжаться — тот же самый сериал надо дальше править, переписывать, заканчивать, нужно собирать документы на паспорт таланта, нужно писать свое, нужно шевелиться, и я даже искусственно шевелюсь, возможно, многовато. На самом деле нихрена не пишется, например — точнее, приходится писать, но делать это пока очень сложно.
Короче, все быстро понеслось вперед, как будто разные картинки мелькают перед глазами, а я за ними все еще вижу только папу. А иногда еще слышу, просто вдруг вспоминаю, как он что-то говорил — и слышу очень ясно, как будто прямо сейчас. Обычно это что-то смешное.
Поэтому я хотя бы напишу пока об этом, чтобы как-то остановиться.
Так случилось, и это ужасно больно.