В некоторые дни не знаешь, что делать с чувствами, и никак не научишься. Женю Беркович этапируют в колонию. Я каждый раз представляю, как все это время, за которое в нашей жизни — и вот начинаешь перечислять, что в нашей жизни, а Женя и Света за решеткой, ни за что, и когда это закончится? Больно, стыдно. Стыдно за много вещей: за то, что я какое-то время снимала Женю и ее дочек как режиссер, а потом просто перескочила на съемки цирка, стала редко приходить, не объяснившись — делать так нельзя, но я была молодой и очень глупой (и очень амбициозной — думала, успею и там и тут и везде — не успела). Мы тогда поссорились, потом помирились, потом я еще раз просила прощения уже в письме в СИЗО, и Женя ответила, боже, да хрен бы уже с ним, забудь, все нормально, просто — как дела?

Стыдно, что давно не писала писем. Последний раз — когда был приговор. Не могу понять, что написать теперь. Говорят, пишите о своей жизни, о новостях, что за окном. Но стыдно писать, что я в Париже, что что-то тут пытаюсь делать, как-то пытаюсь жить. Потому что это такая огромная несправедливость, ведь Женя и Света все это время я даже не могу представить, что видят и как живут. Все равно надо было писать — и Свете и Жене — хотя бы просто слова поддержки. Это непозволительная слабость — не писать ничего, я ее себе не могу простить.

Когда писала после приговора, я последний раз была в Москве — собственно, я стояла у суда, когда приговор оглашали. Написала какой-то ворох ерунды, все, что смешалось в голове, как-то очень быстро, на нервах, мне кажется, вычленить смысл там было очень сложно. Чувство было, что хочется просто докричаться сквозь стены, если этот твой крик хоть как-то их сможет поддержать. Сегодня так же, только кажется, что совсем уже никак не докричаться, что они совсем далеко, и даже неясно пока, куда слать новые письма.