Не могу вспомнить, как я писала сценарии, когда жила в Москве. Я пишу уже лет 7 или 8, но это всегда было довольно естественным моим режимом, параллельно с которым всегда было что-то еще — игровое, док, театр. Я писала довольно легко, как мне кажется, мало страдала об этом по сравнению со всем другим своим творчеством. Мне это казалось моей неотъемлемой чертой, тем, что будет у меня всегда, и если в своей режиссуре я не уверена, то в том, что я хороший сценарист — ну более-менее да.

Как и многое, это постепенно изменилось в эмиграции, и я долго не могла понять почему. Почему мне стало так сложно и мучительно писать?
Ответов я нашла для себя два. Во-первых, сложнее, на самом деле, стало все. Вставать по утрам, готовить, мыть посуду, встречаться с людьми (часто — особенно), планировать будущее (невыносимо). Оказалось, что история о том, что дома и стены помогают, вполне себе реальна для меня. Я никогда об этом не думала, но мой дом в России давал мне огромное количество сил сам по себе — улицы, дома, друзья, незнакомые люди, с которыми я чувствую связь просто потому, что все мы отсюда. Да, думаю, со временем можно обнаружить эту связь и с людьми за рубежом. Но пока я не знаю как. В общем, все стало сложно — и писать тоже.

Во-вторых, я поняла, что самым тяжелым в вынужденной эмиграции для меня стало отсутствие впечатлений. Я думаю, это опасность, о которой, если бы мы знали заранее, мы бы что-то предприняли, но мы, к сожалению, пережили утрату и замкнулись в себе в итак чужом для нас пространстве. В итоге мне, опытному вору, стало неоткуда воровать. Раньше мои сцены состояли из фразочек и историй, которые я подслушала или которые подарили мне друзья, родители, родители друзей, бабушка в автобусе или мужик на рынке. Теперь я чувствую, что запас иссяк, а ничего нового я не собрала — неоткуда, не было внутренних сил на то, чтобы найти откуда. Какое-то время я ходила здесь в бассейн и воровала диалоги женщин в сауне — без шуток, это был мой единственный источник. К счастью для меня, там даже развернулась настоящая война между мужчинами, которые хотели захватить нашу сауну, и женщинами, которые кричали, что у них на мужчин аллергия. Но это другая история.

Все это — и моя вина и не моя вина. К сожалению, никто не учил меня правильной спонтанной эмиграции, поэтому я предпочитаю думать, что лажать допустимо. Ругать себя сейчас за замкнутость было бы последним делом.

Многие знакомые говорят, что вторая страна, в которую едешь уже более осознанно — помогает. Что там понемногу возвращается способность получать эти впечатления, что там вспоминаешь потихоньку себя и начинаешь наконец осознанно строить новую жизнь — да, тоже сложно. Но это другая сложность. Я очень надеюсь на это, и эмоции мои сейчас довольно детские: от эйфории и предвкушения нового до полнейшей паники: как, на какие деньги мы будем жить, какую найдем работу, вернемся ли в кино?
Но эйфория пока, к счастью, чаще. Лучше ехать, наверно, в этом состоянии.