Кажется, что у меня теперь несколько лиц, и я не знаю, какое настоящее. Вот появились люди, которые знают меня только такую, какой я была здесь, в Казахстане. А я здесь успела как-то только начать вдыхать жизнь, новых людей, друзей, пока снимала прошлым летом фильм, а потом все это оборвалось с убийством моего кота. И все это время я не даю этому горю просуществовать во мне нормально. Даже если говорю что-то людям об этом, я всегда пытаюсь преуменьшить: "понимаю, что это смешно сейчас звучит", "такая вот как бы странная ситуация" и т.д. Потому что кто в 2024 году как будто бы всерьез может страдать по самому крутому, родному и любимому рыжему коту, с которым планировал прожить долго и счастливо и который был как будто последним, что связывало с прошлой жизнью? Когда существуют войны, когда каждый день умирают люди, когда знакомые сидят в тюрьме ни за что. Нет, конечно, мне нельзя горевать.

Но когда так решаешь, есть последствия. Я почти совсем перестала общаться с людьми вживую — мне не хотелось и даже было невыносимо (иногда до сих пор) просто выйти с кем-то гулять, болтать, тем более тусить. У меня не было сил съездить загород и посмотреть красоты вокруг Алматы. Алматы прекрасный город. И здесь вокруг реально Швейцария, чего только не найдешь. Но я не могу его простить за боль, которую он мне принес. И это я тоже не могла говорить, ведь разве я могу сказать такое? Да, тут убили моего кота, но ведь мне дали тут жить, дали здесь остаться, пока я не знала, что вообще мне делать со своей жизнью. Я думала (и думаю сейчас, пока пишу), что за такое меня обязательно кто-то осудит.

Мы получили визу во Францию и готовимся уезжать. Для меня это важно, потому что из-за случившегося я чувствую, что мне необходима новая точка старта, такой перезапуск, и новая страна — каким бы это ни было стрессом, а он наверняка будет и немаленьким — это то, что мне нужно. Мне кажется, что я по крайней мере постараюсь позволить себе снова стать собой в мелочах, которые могут казаться неважными, но которые во многом делают из нас нас. Я снова смогу одеваться так, как мне нравится. Я снова смогу краситься, как мне нравится. Я найду друзей. Я буду с ними гулять и смеяться. Простые вещи.

Местные друзья, услышав это, говорят мне: да ты же просто такая по жизни, никогда из дома не выходишь, нигде это не поменяется. Меня это ужасно задевает, потому что я все еще тот человек, который в одиночку снял сериал про цирки, которого все называли "легким на подъем", потому что любой комфорт был не так важен, как возможность полететь куда-то и увидеть что-то, хоть прямо завтра. Я тот же человек, который и в прошлом году снимал в разных частях России фильмы, которые вышли без моего имени. И обо мне делают выводы на основании времени, в которое я пыталась просто засунуть свое горе поглубже и продолжить жить. И не могу ведь я каждому такому новому другу перечислять, какой я была до эмиграции? Это глупо. Люди придумали какой-то свой образ меня, а я хочу другой, но другого нет. И в целом — пожалуй, мне должно быть похуй, ведь я сама знаю, кто я. Но это непросто, когда ты внутренне чувствуешь себя уязвимым.

Последние пару недель, когда я наконец поняла, что закончилась борьба за визу, что у нас есть конкретный план и конкретные даты, я успокоилась и решила позволить себе быть просто человеком. У меня нет сил сейчас ничего доказывать ни кому-либо, ни главное, самой себе. Вещи, которые помогают мне чувствовать себя хорошо в этой турбулентности — это продолжать учить немецкий (при переезде во Францию, да), бегать, тренироваться, поправлять свое пострадавшее от стресса здоровье, правильно питаться и писать сценарии. Я всегда воспринимала свою работу сценариста не до конца всерьез по сравнению с режиссурой. Как будто если я не снимаю как режиссер — ничего и не происходит. На самом деле я ужасно люблю писать и я рада, что у меня до сих пор есть эта возможность, и мне за нее даже платят.