Ощущаю абсолютную немоту. Еще в начале августа мне казалось, что жизнь как-то постепенно налаживается, а потом все, как я вижу сейчас, абсолютно ступенчато пошло под откос. Если бы не погиб мой кот Хома, мне кажется, я могла бы не заметить это с такой силой, но случилось то, что случилось. Хома был не просто котом, а абсолютно особенным для меня существом и другом, который прошел со мной самые сложные в моей жизни на этом этапе времена, и с его уходом — что самое ужасное, глупым, бессмысленным и таким, что я никогда не перестану ощущать свою вину за это — рассыпалось все, что я пыталась выстроить в своей голове весь последний год. У меня была раньше диагностированная депрессия, и, честно говоря, я была уверена, что теперь всегда распознаю ее и отличу от какой-то обычной тоски или грусти, но вот я ощущаю все признаки и абсолютно не могу найти в себе сил обратиться за какой-то помощью. Из непривычного — меня раздражает солнце и день как таковой, хочется, чтобы скорее наступила зима, и Алматы окутал депрессивный смог и холод — то, что я больше всего ненавижу, но то, что, видимо, больше подходит моему состоянию, чем этот солнечный ноябрь.

Незадолго до смерти Хомы я придумала странный экспериментальный док, для которого мне никуда не надо ехать, терять деньги не неполученных визах и прочих радостях российского паспорта. У этого дока есть странная форма и идея, но нет пока четкой драматургической структуры. Для него мне нужно, во-первых, научиться тому, чего я не умею — для этого пришлось пойти на курсы, а во-вторых погрузиться в свою детскую хронику, что само по себе странный процесс. Я никогда раньше не смотрела около 12 часов своего детства, записанных родителями на кассеты. Пока ловлю себя на том, что не могу соотнести изображение на экране с собой — это просто какой-то ребенок с большими щеками, сложно поверить, что это я. Оказывается в два года, я любила делать вид, что читаю журналы про Ельцина и смотреть рекламу, а еще я впервые увидела своего дедушку, который умер, когда мне было два. Я почему-то все эти годы представляла дедушку Леню почти что своим воображаемым другом, мне казалось, что с ним мы были бы ближе всего в семье (так строилось мое воображение из рассказов о нем), и мне всегда было ужасно обидно, что нам не удалось побыть вместе в моем сознательном возрасте. И вот я впервые вижу, как он двигается и говорит и пока не понимаю, что я об этом чувствую. Этот док должен по задумке стать моим личным путешествием, которое, я еще не знаю точно, будет ли интересно кому-то кроме меня, но мне кажется, что я вырулила хотя бы в этом смысле в какое-то единственно верное для себя сейчас направление. Я не могу снимать, как раньше, и не могу даже думать, как раньше, поэтому и мои старые мечты и идеи стали казаться мне каким-то враньем.

Вообще моя жизнь кажется мне сейчас немного пустой оберткой от жизни, и из этого состояния довольно сложно работать над чем угодно, и мне немного страшно, что если я не обрету заново в ближайшее время какой-то свой личный новый смысл, то я сойду с ума (или потеряю еще что-то важное). В разговоре со всеми я постоянно делаю оговорку о том, как сильно мне повезло и как много у меня привилегий быть не на войне, но моя боль от этого не становится меньше. Мне кажется, я ужасно устала оправдываться за то, что я живу, и в этой жизни происходит разное.

Пытаюсь учиться чему-то новому, хотя и это дается непросто. Но я недавно говорила с другом, и он сказал, что старается хотя бы избежать сейчас проигрывания старых сценариев, и делать что-то новое во всех сферах жизни. По ощущениям, кажется, что и правда помочь может только попытка вытащить себя за волосы из состояния "все проебано, ничего никогда больше не выйдет" с помощью каких-то иногда даже радикально новых занятий. Иногда мне кажется, что так я тоже себя обманываю. А иногда нет. Наверно, ничего кроме времени не поможет мне окончательно разобраться.