Совершенно великая Мельникова снова у Гордеевой. Я снимала ее весной, сидела у нее дома на подоконнике часами, как ее кот, и записывала звонки — и с одной стороны и с другой, страшные, панические, отчаянные. Потом мы ходили кормить бездомных кошек. Их там жило под домом целое семейство.
Тогда я не всегда понимала Валентину, когда она вдруг начинала кричать на жен и матерей в каком-то исступлении — ну что же вы не спрятали его в подвал, не увезли, не сделали хоть что-то? Чего вы боитесь больше, чем смерти сына/мужа/брата — да уж лучше тюрьма. Я думала, нельзя так говорить с ними, ведь люди в ужасе. Но сейчас мне хочется кричать, как она. Почему вы шлете своих детей в военкоматы, отправляете на верную смерть? Как это возможно? Как получается с улыбкой махать им в окно уезжающего автобуса, прижимая к себе вашего ребенка? Ведь они все погибнут, разве может еще хоть кто-то этого не понимать?
На столе у Валентины всегда лежали распечатанные переписки, которые я перебирала. В одной из них женщина спрашивала, как бы скорее получить компенсацию? Старший сын погиб, но еще троих надо поднимать, что поделать, нужны деньги.
Я тогда после этого письма звонила Разбежкиной со слезами прямо из двора Валентины, потому что я не могла понять, какие деньги вообще могут иметь значение. Я вообще не знаю ни свою страну, ни свой народ. Почему? Почему они молчат? Почему вся эта смерть продолжается так покорно?
В какой-то момент я перестала снимать. Нужно было заняться игровым, выгорела после цирка, была депрессия. На самом деле было тупо очень тяжело и непонятно, что я снимаю и зачем, нужно ли фиксировать все это отчаяние — всегда было сложно снимать что-то, что происходит вот прямо сейчас. Хотелось дать себе дистанцию, но дистанция так и не случилась.

https://www.youtube.com/watch?v=OWoChmyeWX0