Вчера мы вышли с занятий, было морозно и солнечно. Я простудилась, потому что после Индии ходила в тех же легких кроссовках, хотя на улице еще лежит снег. Мы только что показывали свои игровые этюды, и я даже отвлеклась, пока в самом последнем не увидела этого человека, человека, который разрушил столько жизней одним взмахом руки. Оказалось, что это возможно, хотя я всегда по-детски думала, нет, с нами этого не случится. Война — это далеко. Она ужасна, и я видела людей, которые от нее бежали, но она все равно была далеко.
Перед поездкой в Турцию я шарилась по полкам книжного и нашла там дневники Гертруды Стайн. Небольшая книга называлась «Войны, которые я видела», и я купила ее, потому что я летела на границу с Сирией и волновалась, что то, о чем я возможно еду снимать, намного больше меня, и вдруг из книжки я что-то пойму, за что-то смогу зацепиться. Книжку я читала только пару часов в самолете и надолго отложила на полку, не было времени. Ребята из цирка были веселыми и добрыми, мне было с ними хорошо, и они рассказали мне страшные вещи, которые все еще были от меня далеко. О том, как чуть не расстреляли их семьи, как они видели смерть, как спали неделями в лагере для беженцев и не знали, что будет завтра. Я боялась только, что все это я сделала по-идиотски, что это большое и страшное, а я не понимаю, как об этом говорить, где границы и что я вообще могу сформулировать. Поэтому я снимала город и ослов, я снимала дома и людей, смех и танцы.

Книжку я потом забросила, появились другие книжки, хотелось прочесть то и это. С 24 числа я ничего не читала, даже в 6-часовом самолете из Дели в Москву, я просто вжималась в кресло, убивала время встроенными фильмами и ждала посадки (все время боялась, что что-то пойдет не так).
И вот вчера мы вышли с занятия и поехали в центр, мы вышли из метро, и я увидела сообщение от подруги «нас взяли». Раньше шутили, что каждый уважающий себя человек в России уже побывал в автозаке, и как-то все это было неприятно, мерзко, но не так страшно, а вчера мне почему-то стало очень страшно, и дальше я помню все, как во сне — как мы сметали с полок что-то, что можно передать в отделение, как пытались выяснить адрес, звонили в овд-инфо, как говорили с полицейским на входе, и как он как робот на любые твои слова и просьбы отвечал «у меня приказ». Передать еду нельзя. Воду нельзя. Даже прокладки или тампоны, которые он назвал «вставлялки» — нет.
Как мы замерзли и нашли интернет-кафе с название «Флэшбэк», которое внутри оказалось полукальянной полубаром и сидели там со своими пакетами с едой и звонили, куда могли, а на огромном экране напротив подтянутые женщины и мужчины разгуливали возле голубого океана по белому песку в мире, где ничего этого нет — ментов, автозаков, отделений, цензуры и, разумеется, нет войны. Да и по другую сторону экрана в неоновом свете под попсовую музыку всего этого как будто не было — люди пили и играли в игры, это мы были там пришельцы, мы, с пакетами воды и печенья, нервные, загруженные, в бесконечных попытках сделать хоть что-то.

«Одна любопытная деталь, касающаяся детского восприятия войны: хотя в книгах столько убитых, столько мертвых, все это совсем не реально, мои чувства тут — нечто отдельное, они не имели ничего общего с войной. И это вполне естественно. Как бы близка война ни была, она всегда не очень то близка. Даже когда она у тебя под окном. Очень странно, но так и есть. Возможно, у мальчиков иначе, но вряд ли. Я думаю, когда мужчины участвуют в войне, взаправду воюют, им все равно кажется, что она не рядом, она здесь, но не рядом. Так мне кажется, судя по тому, что я слышу и вижу. А Гражданская война была очень близко. Ближе войн не бывает».

Мою подругу отпустили. Она читала в автозаке и отделении стихи и философию остальным задержанным. Я помню, я читала о таком в книгах, мне рассказывала об этом мама. Это было далеко, так далеко. В другом отделении в это время девушку избивали за слова о 51 статье Конституции. Аудиозапись и расшифровка весь день мелькают в каждом втором посте в моей ленте. Это уже очень близко.