Это была адская по нагрузке неделя. Мы ехали 15 часов по горам до Самсуна, все дико вымотались, а на следующий день встали в 6 утра, чтобы поехать в лагерь мигрантов из Ирака, чьи дети работают на ореховых плантациях. Я думала, я видела максимальную радость цирку уже в Мардине, когда был небольшой фестиваль для детей из курдского поселения, но тут — было что-то неописуемое. Казалось, правда, что дети могут нас разорвать от счастья, причем я целиком входила в число жертв. Камеру таскали, тыкали, микрофон постоянно пытались оторвать или просто ударить. Со мной все пытались поговорить и вообще я там была главной диковинкой — сирийцы, турки, иракцы, все это они видели много раз, но русская — вот это чудо.

В первый день я прилипла к одной из женщин — она была пожилой и очень красивой, с татуировкой под нижней губой, и носила белокурого ребенка на руках. Я сфотографировала их, используя весь известный мне набор турецких слов, а она позвала меня пить чай в свою палатку. Я снимала исподтишка и открыто, это не всегда получалось. Ребенок кидал мне в спину мячики. Мне дали какую-то сладкую твердую лепешку. Через два дня эта женщина почему-то снова поймала меня и, говоря на арабском, расцеловала в обе щеки несколько раз — я была такой довольной, хотя ничего не поняла.

Другая семья открыто предложила мне выйти замуж за их сына, тоже поила чаем и приговаривала, что я очень, очень чок гузаль. Я бегала за цирковыми, которые пошли о чем-то говорить с местными, и через них мне удавалось снимать. Опять, конечно, смысл всего этого выяснится только при переводе, но надеюсь, что он там есть.

Потом этот график стал обычным — рано утром в лагерь, поздно вечером назад. Мы ели два раза в день, все ходили с синяками под глазами, и в среду-четверг откровенно умирали — мы лежали на траве, а дети скакали на нас, их это вполне устраивало.

Вчера это закончилось. Цирк отыграл последний фестиваль, к этому моменту у каждого из нас появились любимчики. У меня, например, девочка Ясмин, кудрявая и молчаливая, она никогда не улыбалась, а это так странно, когда снимаешь ребенка, а он не улыбается тебе в ответ. В итоге оказалось, что ее радует только сенсорный экран камеры — она начинала смеяться, просто водя по нему пальцем. Конечно, я каждый раз нервничала, когда камеру пытались забрать и потыкать, но Ясмин я доверяла — она просто водила пальцем, иногда пыталась закрыть экран и этого ей было вполне достаточно.

Я не очень сентиментальная (хотя, может, вру себе), но когда дети обнимали меня вчера ночью, мне хотелось плакать. Я забрала три орешка, орехи эти там везде, те самые, которые мы потом едим в Нутелле и других продуктах Ферреро. Эти дети ТАК хотели просто играть, я никогда такого не видела.

Сегодня у нас выходной, завтра тоже. В том числе у меня — я не снимаю сегодня, в целом, потому, что ничего не происходит, на пляже я уже снимала, а именно туда мы собираемся сегодня. Хочу просто поплавать и не бояться за камеру, брошенную на берегу. Материала туча, но многого из того, что я хотела, нет по разным причинам. Поэтому я, конечно, как всегда начала сильно нервничать, сложится ли все это? Достаточно ли этого? Достаточно ли я сделала?

За эту неделю по-настоящему подружилась с командой. Несмотря на разные языки мы смеялись и грустили вместе — по многим я буду скучать.

Завтра ночью я возвращаюсь в Мардин. Еще немного потом — и обратно в Москву. Это приключение тоже подходит к концу, но я грущу по-хорошему, я устала и готова вернуться — но рада, что это было.