Стандартное начало: стало очень тяжело. Меня мучают флэшбэки из Упсалы, ощущение от всего очень похожее, у меня проблемы с социальными цирками. Я чувствовала, что опять начнутся сложности с руководством, поэтому записала истории ребят еще позавчера: не все из них раскрылись, но кто-то рассказал что-то важное. Уже утром мне сказали не снимать ничего кроме цирка и ни о чем другом с ними не говорить. Это сложно, потому что обычно преодолеваешь одну преграду — конкретно человека, который постепенно или впускает или не впускает тебя на свою территорию, в свою жизнь. А тут против тебя еще и система, которая если что запретит тебе снимать вообще или — чем меня шантажируют сейчас — не даст разрешения родителей, а без их помощи этого тут действительно будет непросто добиться.

Все это меня несколько сшибло вчера, и я даже поплакала посреди дня. Плакала в кафе за обедом, куда вдруг пришли и дети, поэтому слезы пришлось вытереть и опять всем улыбаться. В этом состоянии гиперчувствительности все начинает меня травмировать, и мне кажется, что я здесь навсегда чужая, что я жутко всем не нравлюсь — в общем, не лучшее состояние для документальной съемки. Короче, день был говно.

Сегодня вроде как выходной, и я все еще тащусь на хуевом состоянии из вчера, но вдобавок к нему мне нечего делать. Села в кафе пить кофе и пытаюсь распланировать свой день. Гулять, снимать город? Снять спокойно с высоты все азаны. Жуткая жара, хочется лечь где-нибудь в воде и вообще ничего не делать.

Я здесь почти неделю — как-то даже быстро. Остается еще 3 с небольшим. Я расписала себе задачи в заметках и не знаю, удастся ли выполнить хотя бы часть из них.
Если бы все они поехали на черное море выступать, как планировали, все наверно было бы полегче. Но они не поедут из-за коронавируса — опять. А это значит, что хоть что-то должно быть здесь — но что я пока совершенно не представляю.