Мама откопала интервью со мной на сайте Любимовки раньше, чем я увидела его сама, и отчитала за то, что не скинула сначала текст ей — "не у каждого же мама редактор!" Поспорить не получилось — текст, правда, кривой, начинающие журналисты почему-то любят вставлять разговорную речь в интервью без изменений, что очевидно неправильно — люди же читают, а не слушают. Я, вот, например, говорю, конечно, сильно хуже, чем пишу — у меня туда-сюда скачет мысль, в середине меняется структура предложения и вообще э бе ме, в общем, если будете читать — в жизни я все-таки чуть получше! (я надеюсь)

Меня вылечил монтаж — удивительно важно, видимо, заниматься тем, чем в данный момент надо заниматься, а не всем остальным подряд. Голова перестала постоянно кипеть, я не чувствую себя плохо, я даже чувствую себя в каком-то смысле очень хорошо. Пока у меня просто огромный паззл на 10 тысяч деталей, и я таскаю из него в центр самые яркие, чтобы можно было дальше подтащить что-то еще. Наверно, через какое-то время станет мучительно, когда картинка далеко не сразу начнет собираться в единое целое (уже мучительно даже то, как криво я снимала пропавшую рысь и вообще то, что видно каждый момент, где на меня внезапно снисходила лень найти нормальный ракурс). Но тем не менее — я продолжаю чувствовать к героям большую любовь, и в некоторых моментах, мне кажется, к счастью, это видно — наверно, это и есть какая-то магия кино (пошлые слова, которым я не нашла замену), с которой я раньше никогда не сталкивалась. Мне кажется, я с большой нежностью снимала, как Марина шьет новый сверкающий костюм для выступления и с огромным восхищением то, как Яна танцует в шатре. Я начала собирать как-то не с начала и не с конца — скорее всего, с кульминации, по крайней мере, так это видится мне сейчас. Но я думаю, что это может быть правильно, потому что я заново запускаю в себе все эмоциональные процессы, которые происходили со мной к завершению жизни в цирке — и это значит, что мне хватит сил дойти до конца.