Все это в конечном итоге было важно — как Слава Дурненков, который был для меня недостижимым кумиром, превратился сначала в знакомого и близкого человека — после "на ходу", а потом — в друга, уже на Любимовке. Весь вечер он спрашивал меня — малыш, ну ты довольна? Ты счастлива? Правда? Ты прошла инициацию. Ты автор. Ты драматург. Я все время смеялась, а он тащил меня знакомиться с кем-то, с кем я уже знакома. Он спрашивал — что дальше? Я говорила — мне страшно. Я не знаю, вдруг больше я ничего никогда не напишу. Но так всегда, так каждый раз, каждый раз, я знаю это уже даже без Славы.

Второе — мне сказали, ты такой трудоголик, это удивительно. Ты же шла, шла и, в общем, пришла. И это правда — 4 года, с десяток начатых и брошенных пьес, задумок, попыток перевести один формат в другой и так далее и из всего этого что-то одно — как это мало по сравнению с тем, сколько было написано — что-то одно получилось, мне не хочется врать, это не вспышка, не чудо какого-то там таланта — это была работа, которая чем-то завершилась, и я предполагаю, следующая потребует не меньше усилий.

Третье — я заново зажглась писать, хотя всерьез хотела теперь только снимать. Я мечтаю понять, что я хочу сделать дальше, и пока не понимаю, но хотеть — это уже неплохо.

Как странно, конечно, слушать свой текст со стороны — я думала, моя голова лопнет, так она разболелась от напряжения, что всем скучно-скучно-скучно, все смеются надо мной. После всего я сбежала в аптеку, пила обезболивающее, кофе, просидела с ощущением тошноты еще и следующую читку и только потом меня стало немного отпускать. А потом я танцевала — и чувствовала себя красивой.

У меня был праздник, и это была Любимовка. Даже если она будет единственной — ну и пусть.