Тут откуда-то взялось целых сто человек, которые, наверно, подумали, что я всегда так интересно рефлексирую, но это на самом деле не так. Я заводила этот канал не для особой публичности и до сих пор слабо понимаю, что здесь может быть интересно другим, но у меня бывает потребность в том, чтобы меня читали — это, наверно, воспитание в семье несложившихся писателей. Моя мама пишет, мой отец пишет, я — вроде как драматург, и нет ничего больнее, чем то, что тебя не читают, в этом, кстати, нет ничего общего с тщеславием, которое у меня тоже есть, но как-то отдельно. Это как желание еды или воды, совершенно естественно и привычно.

Я здесь пытаюсь себя понять, потому что в какой-то момент путаница в голове становится невыносимой и хочется выложить мысли на своеобразную монтажную ленту. От слабости люди часто наносят себе порезы — это даже в каком-то смысле красиво, я же делаю это просто ногтями и в последнее время — не заживает. То ли потому что у меня не хватает физических сил, то ли я слишком много нервничаю, то ли просто делаю это слишком часто. На съемках я хожу в джинсах, и этого никто не видит, потому что в основном сейчас все это сосредоточено на ногах, но руки — руки тоже, это сплошной кошмар. Что об этом думают остальные меня всегда волновало слабо — даже мнение мамы, которая всегда говорит, что девушка так выглядеть не должна. Меня волнует только то, что я сама не могу с этим справиться, когда это начинает уже выходить за рамки.

В период моей единственной настоящей большой депрессии я регулярно давала себе пощечины, чтобы не плакать и чтобы остановить мысль — мысль, которая обычно вела к чему-нибудь простому вроде кидания под поезд, очевидному и приятному выходу из того, что со мной происходило. Я не люблю и не принимаю моду на разного рода психические заболевания и не думаю, что со мной что-то не так сильнее, чем просто одержимость какой-то реализацией, потребность сделать, прости господи, кино, за которое мне не будет стыдно. Меня считают человеком с сильным характером, и я думаю, что это действительно так, и когда я нахожу в своей силе изъян, дыру, в которую может просочиться слабость, обычно я уничтожаю ее с удивительной скоростью. Но, к сожалению или к счастью, это происходит не всегда и тогда все повторяется снова — порезы и пощечины, порезы и пощечины, чтобы взять себя в руки.

Мне самонадеянно кажется, что я чувствую этих цирковых ребят — вот даже Мишу, которого я терпеть не могла, мне уже становится жалко. Это цирк нереализовавшихся людей, где каждый пытается доказать другому, что тот не реализовался сильнее. Пожилые, сбежавшие от войны клоуны, обиженный жизнью вор-администратор, зависимые в ужасном смысле друг от друга дрессировщики, запертые в этих маленьких цирковых трейлерах, видимо, уже навсегда. Это не про семью фильм, это глупая совершенно была мысль, это я смотрю на то, чем видимо я по-настоящему боюсь стать — злым никем, бросающихся на всех остальных от того, что когда-то так ничего и не вышло. И если бы я еще способна была достаточно хорошо ловить это камерой, так, как я вроде бы понимаю все это головой и перевожу в слова, но мне кажется, что не получается, мое изображение не обладает чувственностью, и все ломается под какие-то обычные старческие перепалки, глупость и злость. Единственный свет там, конечно — это Даня, потому что он молодой и совершенно не понимает, где оказался, постоянно от всех огребает и в итоге бухает 24/7 от невыносимой скуки.

Но, может, чтобы показать это, надо просто подойти еще ближе. Мне было неприятно делать это раньше, а теперь стало вдруг все равно.