Саша Мадуев вчера спросил меня, ну что, как тебе удается совмещать то, что ты снимаешь и то, что ты пишешь? Я ответила честно — никак. Я не пишу. Голова занята другим, цирком, все остальное — просто фон. Я приехала в Москву, чтобы подключиться хотя бы на два дня — не могу же я в конце концов все повесить на своего безусловно очень талантливого соавтора. И вот опять вместо поэпизодника стою в Севастопольском, торгусь с продавщицей за шарики для клоунов — Валера сказал плати только 600, будут пытаться наебать, не сдавайся. А я торговаться совсем не умею, все это мое питерское воспитание, смущаюсь, прячусь, да возьмите ради бога, ладно, что вы, но тут нельзя — Валера сказал торговаться. Стою как баран уже минут пять — нет, говорю, 600, мне так клоуны сказали. Неожиданно победила — и правда 600. От радости проявила гражданскую позицию и по пути поставила подпись за Янкаускаса в своем районе.

Так мечтала о том, что хотя бы однажды МА скажет — вот, а Даша, и вот МА вытащила меня вчера перед всеми на стул и говорит ну рассказывай. А я все растеряла и думала только, боже мой, и как мне теперь вообще не облажаться? Это же будет вдвойне, втройне тяжело. И письмо мое ей, зачитанное вслух, прозвучало так глупо. И тем не менее я ощущала какое-то небольшое, но все-таки право там сидеть — речь ведь шла не столько про то, что у меня должно получится кино, сколько про то, как я пыталась его найти.
Валера на днях меня тоже спрашивал — ты что, одержимая, что ли?
А я так люблю почему-то это слово.

Раньше я писала всегда про любовь, теперь про нее не пишу вовсе — точнее, все это перешло во что-то большее. Красота мне теперь видится намного шире, чем раньше, люди кажутся интереснее, хочется все фотографировать и везде ехать. И между тем, я думаю очень много об этом в последнее время — о том, что все, что случилось со мной в этом году, в сумме больше, чем что-либо до этого. Я никогда так не любила (в глобальном каком-то смысле), и мое произнесение этих слов несколько лет назад теперь представляется мне глупостью. Мне раньше всегда было надо — чтобы мне дали это, то, пятое и десятое, такое детское чувство. Сейчас не скажу, что не надо вовсе, но мне не нужно ничего просить. И то, что я могу удержать это в себе, пряча камеру от дождя, психуя, что ничего не выйдет, плача в палатке — то, что я могу просто вспомнить и просто представить, дает мне невероятно много. Дурненков мне в разговоре сказал, что настоящая любовь она, наверно, все-таки без идиотизма, и мне кажется, что он прав, но не до конца (совсем без идиотизма ничего не бывает) — хотя я, конечно, ничего, ничего не знаю, и это самое прекрасное, что есть.