Второй день -- шесть пьес, просто марафон с утра до вечера. Все с какой-то очень необычной и тяжеловатой немного для восприятия (как минимум через читку) структурой. Отдыхали душой на пьесе в стихах про ожившую статую "Рабочего и Колхозницы".

Пока шла обедать, познакомилась с судя по всему крутым драматургом, с которой поговорили чуть-чуть о том, кто как пишет. Сказала мне, что я начну писать о других, когда испишусь о себе, и это нормально. Я чувствую, что уже исписалась, поэтому и в кризисе.

К шестой читке часть, включая меня, отвалилась пить. Спустя какое-то время почему-то словила состояние "здравствуй, школа", в котором мне кажется, что я тут самый тупой и стремный ребенок, поэтому надо валить. На самом деле там люди говорили об интересных вещах. Иногда вообще не контролирую, что со мной происходит.

Ощущение от Любимовки у меня пока как от детского лагеря -- в смысле, что весь мир сейчас как бы ограничивается двором Театра.doc +- иногда кафе Смайл. Ночью говоришь людям "до завтра", знаешь, что опять проведешь тут большую часть дня. Причем время летит феноменально быстро. Слушаешь пьесу, куришь, пьешь кофе, смеешься с другими людьми и вот тебе уже пора опять бороться за свое место на подушке у сцены.

Мне вообще-то, конечно, жутко нравится этот мир. И вообще все это большое счастье. Грусть, наверно, приходит от желания все получить быстрее -- то есть, попасть наконец в шортлист (попаду ли я когда-нибудь туда вообще?) Как будто от этого я буду со всеми наравне. Как будто эту шкалу неравенства придумала не я сама.

Зелинская говорила, что этот ад в голове все равно никогда не закончится. Будь ты хоть тысячу раз награжден. Я тогда, конечно, кивнула и восприняла не так серьезно.
Но в общем-то да -- в каком-то смысле этот бесконечный страх, что ты ничего больше не сможешь сделать, не напишешь, напишешь плохо, ты бездарность, пустота и как вообще жить с этим дальше -- это, конечно, ад.