Рылся въ записныхъ книжкахъ. Отъ 8 марта 2016 года нашелъ такое, когда писалъ "Орфея", — меня тогда гренадерскаго вида дама поймала на Львиномъ мосту пьянаго, завернутаго въ шарфъ по уши (шапку я потерялъ наканунѣ въ кабакѣ), кормящаго въ полубезсознательномъ состояніи голубей нарѣзныиъ батономъ, и поздравила "съ восьмымъ мартомъ" очень милой крохотной открыткой въ видѣ сердца и со словами: "Дѣвушка, что вы такъ грустите!". На мой благодарственный нарочитый басокъ отвѣчала почти безтрепетно, но съ лукавымъ блескомъ въ глазахъ. А писалъ я пьяный виномъ изъ пакета на Львиномъ мосту въ такомъ духѣ:

Гдѣ рѣка съ мостомъ перекрещена
И запаяна сводомъ домовъ,
Мнѣ дождливая пѣсня завѣщана
По обѣтамъ мучительныхъ сновъ.

Вдоль каналовъ — я на руку падаю,
Твою руку — какъ лиры дуга,
Съ молчаливой и черной отрадою,
Что я только глаголовъ слуга.

Берега — облетѣлы и сиры,
Жолть пространства и желчность рѣки.
Опустѣвшихъ небесъ канониры
Разбиваютъ пространства полки.

Тамъ есть улица — Богу поручены
Эти десять поблекшихъ лачугъ,
Всѣ сутулы, какъ болью навьючены,
Петербургскихъ губительныхъ вьюгъ.

Изъ окна наблюдаетъ онъ, выспрянный,
Распахнувъ два огромныхъ крыла,
И при немъ даже высь пряна,
И честна, кто доселѣ лгала.
И чѣмъ больше душа трепетала,
Тѣмъ больнѣе ломались крыла...

И т.д.