Открыл для себя невероятно тактильную прозу Андрея Левкина...
Тело почему-то гораздо меньше в сравнении хотя бы с местами, где ему доводилось бывать, с местами, где его нет, если даже оно там и было. Летом уже в июле темнеть начинает раньше, чем становится невыносимым дожидаться сумерек. Темнеет в разумные сроки, а темнота происходит так медленно, что оказывается теплой. Свет, известное дело, голубеет, выгоняет из себя желтизну в окна домов; ползет по спектру к краю и, перескочив по пути зеленую полоску, снижается со скоростью опускающегося солнца. Синеющий, сереющий, отсыревший, он валится в чистые дворы, делающиеся еще более чистыми к ночи, когда нет даже разницы, кто именно там живет, внутри этих заново выштукатуренных стен. Совершенно неважно.
Растерзаны простым осенним видом – окраина, серое поле, ледяные глаза луж, тысячи дачников (и серость их ватников, их сверкающие клыки), и тамбур пустой, и шприцов полый хруст, и вечер затеплил вьюжную цигарку снега, и выстрел – брат поцелуя – сглотнул всю эту юную невидаль: горгульи и маскароны нафасадах вокзалов, и в память о них – злой аромат несловесных цветов.
а что если арендт это надежда яковлевна но не в смысле а в смысле внешности
а что если вейль это ольга фрейденберг но не в смысле а в смысле
а что если лу саломе это когда соломинка ты спишь в огромной спальне но не в этом смысле а в смысле острова саламин
а что если ольга ваксель это вексель
а что если штемпелеванная культура это андрей белый и эмиль метнер
а что если штамп стучит по судьбам это что-то про рехабы
а что если стокгольм в твоей постели и ласточки бровей вмерзшие в лед
это скрипки
а скрипки как известно это деревянные грелки
это филология это кронштадт это бельведер это каменноостровский проспект и улица полозова улица плуталова улица пыталова как станция дно или деревня пыталово в псковской губернии
Друзья, будте аккуратны и берегите близких. Если нужно с кем-то поговорить - пишите мне или звоните (или пишите в личные сообщения, скину свой номер). Всех обнимаю.
Всё смешалось в кучу. Повесть стремится уйти от композиционной печали вечного возвращения, благо талант автора к этому располагает. Не думайте, что высокомерие автора избыточно для повести – в ней скоро зацветут зимние искривления причудливой реальности Петербурга, объятые почти феноменологическим покоем усталого сознания. Магия почти бесконтрольно сочится из повести, а архитектура модерна уже почти вопит о собственном избытке.
В этой повести нет смерти, нет колоколов звенящей скорби. Есть лишь белизна утренней ряби, в отражении которой нет ничего лишнего – всё остальное ушло, остались только образы, слезливые отпечатки на лице автора, которые он будет демонстрировать уткам. Но не сейчас.
С позиции бескрайних колониальных миль автору предстоит вспомнить трогательный призрак Сына Мерзости. Призрак этот напоминал давление летнего солнца на веки, и когда прятал он свои эфирные телеса куда-то в колодцы Сенной – оставалась лишь белизна в глазах и головной туман от его блеска.
Череда тоски, болезней и перебора старых рукописей. Почти закончил повесть об эстетическом отшельничестве, утиных горизонтах созерцания, буйстве чистого разума и прочих проявлениях непокоя. Устал.
И сам роман, в своей эпитафии и внутреннем свечении, наслаждался уходом из литературы и концом составления текстологических крючков литературного анализа, покидал кронштадтские берега и писательские вернисажи – и с этим наслаждением не сможет сравниться ни одно явление материального космоса, как думал Кирилл. Его внезапно понесло куда-то на северо-восток, в сторону Финляндского вокзала с беспредельным желанием обмотать этот город и всех его жителей вокруг рельс, как Искусителя вокруг Древа Жизни. Роман, если исключить несколько глав, был закончен и ожидал отправки в журнал; и разумеется, Кирилл уже заранее знал, что текст будет без лишних вопросов отклонён – но с тем большим удовлетворением он будет смаковать радостные пересветы фонарей приближающегося поезда, наполняя воздух неисчерпаемой чистотой перед нажатием на кнопку «Отправить».
Эта книга, изобилующая фактами и курьёзами, написана морским биологом и альгологом Ральфом Люином и затрагивает тему, до сих пор не освещавшуюся в литературе, предназначенной для широкого круга читателей: эта работа посвящена копрологии, совсем ещё молодой дисциплине, предметом которой является твёрдая субстанция, производимая животными в процессе жизнедеятельности, — их экскременты.
Работа над корректурой была долгой: мучил её, честно говоря, с мая месяца и ровно до 31-го декабря. Тему испражнений на этом можно закрыть (несмотря на ехидную улыбочку переводчика). Берите-берите, толпитесь, деритесь и охотьтесь за экземплярами!
Камни. Студенты не уходят. Нудный холодный дождь, но они не хотят оставлять Линнея. Пусть покажет им что-нибудь, что-нибудь ещё. Он говорит: – Камни р а с т у т.
Сад, Ф. Магнус
И ржавый йод и соль легли оттенком лалла На анемон и мох, что кроют в глубине, В сгущённо-пурпурном мерцающем огне, Червивые стволы звездчатого коралла.
Трофеи, Ж. М. де Эредиа
Он вьётся вокруг принесённого мною свёртка, явно пытаясь угадать: печень или лёгкое? Но это деревянное скульптурное изображение Святой Троицы XVI века.
Новый бестиарий, М. Жуандо
Самка таракана обращает внимание на то, как самец делает зарядку. <…> Самый яркий фрагмент из Сапфо – тот, что не нуждается ни в одной строке до или после него – читается, в переводе Давенпорта, во всей полноте: «You make me hot»
