мальчик на скалах

Этот удачный снимок был сделан в декабре 2017 года в «Циолковском» во время презентации одной из последних книг Лимонова «Седого графа сын побочный», в которой он обратился к исследованию своей родословной.

Эдуарда Вениаминовича слушает, притаившись за книжным стеллажом, сам Габриэле д’Аннунцио. А ведь было у них и лёгкое внешнее сходств! И, конечно, оба принадлежали к когорте поэтов-авантюристов, поэтов-воинов, оба были любимцами женщин и прошли искушение радикальной политикой.

В рассказе «Два Милана» о балканских приключениях, вошедшем в сборник «Смрт», Лимонов прямо говорит о том, что был когда-то увлечён д’Аннунцио:

«Услышав "Фиуме" — кровь моя прильнула к моему лицу. Дело в том, что я некоторое время был, что называется, поклонником итальянского писателя, империалиста, воина и авантюриста полковника Габриэле д'Аннунцио. Дэнди и герой Первой мировой войны, д'Аннунцио захватил в сентябре 1919 года хорватский город Фиуме, возглавив восстание чернорубашечников-ветеранов (они назывались "ардити"), и объявил город территорией Италии. К "ардити" присоединились моряки, анархисты, некоторые социалисты»

В «Священных монстрах» д’Аннунцио также упоминается с явным уважением.

На 83-е рождение Э.Л. мое скромное подношение — про его первый роман и отель Winslow, о котором не очень-то много можно накопать в открытых источниках. Этот текст ничего нового вам не скажет, но если соблаговолите прочитать его до захода солнца, смутные угадывания знакомых образов составят хорошую компанию легкому хмелю почти весенних предчувствий. В конце концов, событие, послужившее поводом к написанию «Эдички» случилось в Нью-Йорке золотой поры, ровно 50 лет назад.

Далеко не всякие тексты хочется немедленно с кем-то обсудить. Некоторым коллективное осмысление только вредит. Что можно наговорить про «Город Эн» Добычина или там «Козлиную песнь» Вагинова, не превращая все в состязание по проницательности и начитанности? Зато «Крейцерова соната» Толстого может быть вообще первым текстом в жизни — и ограниченного приличиями хронометража светской беседы вам едва ли хватит, чтобы выговориться. Рассказ Дэвида Фостера Уоллеса «Старый добрый неон» относится ко второму типу. Он задает, пожалуй, лучшее направление для знакомства с этим автором — душераздирающе неудобный и вместе с тем легкий и раскрепощающий. Независимо от того, сколько замков висит на воротах к сокровенным глубинам вашей души, этот рассказ подберет ключ к каждому. Я давно желал и желаю обсудить хоть с кем-то хоть какой-нибудь из текстов ДФУ. В его случае хочется именно послушать, какие чувства он вызывает в каждом, а не лезть вперед со своими соображениями. То есть, на уровне интонации он учит еще и скромности.

Короче, 11 апреля в библиотеке Дома творчества Переделкино случится то, о чем я так долго мечтал — в формате местного книжного клуба обсудим «Старый добрый неон» Дэвида Фостера Уоллеса. Если вы, конечно придете (вход бесплатный, по регистрации).

Буквально вчера в связи с Надашем открыл для себя жж писателя Дмитрия Бавильского, на «Книгу воспоминаний» у него там великолепная рецензия — и самая исчерпывающая. Прочел несколько постов подряд. Впечатлился остротой взгляда, проницательностью. Приятно удивился, узнав, что писатель этот живет в Челябинске, пообещал себе почитать его художку. И сегодня новость, что он умер. Едва узнал о человеке — а его не стало. Меня это оглушило.

«Однако, Надаш, вооруженный опытом зрелого модернизма, после Джойса и Беккета, Музиля и Манна, опустился уже „ниже уровня моря“, залез <буквально> „под кожу“, занявшись, кажется дальше уже просто некуда, расщеплением атомов, таким образом, показывает, что поле это просто не пахано. И что самое интересное, чем может заниматься современная литература — это погружение в немотные материи, в пустоту подтаявших брикетов с картин Марка Ротко, откуда можно вновь извлечь изображения. Точнее, фигуративность, вычленив из абстракции, символически изображающей дословесные реакции, вполне узнаваемые композиции. Как пишут на пачках с соками: восстановлен из концентрата, вот так и тут — Надаш то ли открывает, то ли расширяет технические возможности „психологического романа“, создаваемого уже после смерти „психологического романа“ едва ли не до бесконечности».

Всем привет! Это он – АНОНС!

Даже если вы знакомы с цианотипией, из этого мастер-класса вы узнаете много полезных фишек и нюансов.

Проведу его я, Мария Нордэн, фотохудожница и режиссер.
Цианотипией плотно занимаюсь несколько лет, делала фильм на основе этой техники, обложки для музыкантов, мерч, десятки отпечатков на стекле.
Продолжаю осваивать и другие альтернативные фотопроцессы.

Этот МК подойдет для всех! Кто хотел бы попробовать сделать фотоотпечаток без красной комнаты и вредных химикатов или тех, кто работает с визуальными проектами: фотографов, режиссеров, художников, дизайнеров и т.д.
А еще для того, кому просто интересно сделать что-то (красивое) своими руками.
Предупреждаю сразу - это затягивает!

online-встреча 19 февраля в 19.00
стоимость 3000 руб
записываться тут

👀 после мк все видео-инструкции останутся с вами еще на полгода

Прежде всего удивляет факт, что Петер Надаш — наш современник. Его изощренная проза будто покрыта благородной патиной пропавшей эпохи, когда еще удивлял и факт прибытия паровоза на станцию, и скорость, с которой это происходило. «Книга воспоминаний» — почти восемьсот страниц отборного, высокого модернизма, разговор одновременно с Прустом и Томасом Манном, но не от лица правопреемника европейской традиции, а от ее восточноевропейского пасынка-оборванца. У рассказчика нет ничего, даже имени. Ничего, кроме собственного тела и чувств, заменяющих ему весь капитал и все средства познания. Его мировосприятие физиологично, обнажено, он буквально бросается на амбразуру, разорвав рубашку, и от того собственное присутствие ощущается им как болезненно временное и неуместное. Через всю книгу проходит тоска по непоправимо утраченной цельности (ключом к этому переживанию оказывается глава «Об одной античной фреске», которую многие назвали самым объемным экфрасисом со времен описания щита Ахилла в «Илиаде»), гипотетически восполняемой лишь с помощью другого тела, но в реальности невозможной. На эту цельность намекают попытки подступиться к разгадке тайны ближнего: «тепло, запахи, таинственные излучения и вибрации, идущие от другого тела, способны сказать нам существенно больше, чем взгляд, поцелуй, объятия, — даже в любви, в которой прямой телесный контакт никогда не является целью, а служит лишь средством дойти до глубин, где как раз и скрывается цель, по мере нашего погружения спускающаяся все глубже и глубже, за все более непроницаемые завесы, позволяющая уловить и разоблачить себя — если вообще позволяет — только в переживании неутолимой радости и полной бесцельности».

Скорее стыдно говорить, что повествование свое автор «плетет как кружево», но придется: проза Надаша какая-то беспримерно узорчатая, извивающаяся, цветущая. Вступая в спор с пресловутым Гераклитом, он уверяет, что будь все вокруг так изменчиво, то каждое новое мгновение удивляло бы нас, а память как таковая бы отсутствовала, мы не знали бы ни ностальгии, ни меланхолии. Но находить и ощущать отголоски минувшего в настоящем, чтобы иметь полноценный опыт и переносить его в будущее мы тоже не способны. «И время в подобных случаях пусть не божественным образом, но все-таки останавливается, и ноги отнюдь не ступают в тот самый несущий дальше поток, а отчаянно месят на месте какую-то жуткую слякоть, увязают и месят ее, пытаясь остаться на поверхности жутко наскучивших повторений, что в конечном счете кажется нам единственным убедительным доказательством жизни, и так до тех пор, пока в этой борьбе наши ноги в буквальном смысле не втопчут нас в смерть».

Построить преграду на пути у времени, чтобы как можно дольше сдерживать его равнодушный натиск — вот что пытается сделать рассказчик в «Книге воспоминаний». Он разоблачается до предела, не ставя своей целью ни присвоить, ни понять утраченную любовь, а желая укрыться в промежутках между невозвратимым — взглядами, обменами реплик или любовными ласками. Как драматургический закон он ищет в «случайных зазорах между словами и жестами, в неправильностях и изъянах», так и, если не разгадку, то временную передышку от необходимости мучиться над ней, стремится обрести в этих почти навеки застывших и все же длящихся мгновениях перед катастрофой.

На днях Сергей Зиллион и Ка Сперанский приедут в гости, и мы будем подписывать книги.

Заказав сегодня / завтра через @firstziLLion, сможете получить именной автограф. А если закажете от трех книг, вложим в подарок дорелизный стикерпак (интрига!).

Было и раньше ясно, что Париж для Моррисси — это особенное место, колыбель одиночества, единственный город, который примет объятия того, чья любовь никому не нужна. Но синглы с грядущего альбома эти отношения еще расширяют, добавляют объема. Make-up is a Lie — слегка даже комическая история некоей предположительно светской дамы, предпринимающей отчаянные и, как видно, бесплодные попытки прорваться сквозь лицемерный фасад жизни, вопя: «мейк-ап это ложь!», и только на холодном кладбище, где покоится Оскар Уайльд, изреченная ею горькая и немудрящая истина, будучи отлитой в граните, оказывается всем, что от нее осталось. Обыкновенный, в общем, для Моррисси открывающий бэнгер об очередной человеческой трагедии — мы, верные слушатели причастимся, а ренегаты сплюнут сакраментальное «исписался», все как обычно. Но вот в Notre-Dame дед мощно дал жару. Песня рискует стать гимном базовичков, да и ее такой флер мрачного техно (ладно, с техно я погорячился, скорее напоминает The Clash времен London Calling) только к тому располагает. Особенно в этой лайв-версии, а песня как бы о том, кто угрожает старушке-Европе и ее величественному наследию, где одна строчка намекает, что пожар в Нотр-Даме могли устроить террористы. Этот трек нормально так бодрит, практически захват территории Дугласа Пирса или там группы Rome. В общем, хорошее начало, отрадно, что дед в своем отлете только свирепствует — да отпрянут те журналисты и лайфстайл-блогеры, что в былые времена игриво украшали свои колонки цитатами из его песен.

«И ничего не поделаешь, остается только ждать конца, только ждать приближающегося конца, а в конце, наверное, все, наконец, будет едино, да и сам конец будет прежним, в точности таким, каким был раньше, как весь отпущенный срок, когда нечего было делать, только добираться до конца или бежать от него, или ждать с дрожью или без оной, со смирением или без оного, ждать того, что прекратится докука повторения одного и того же, бытности одним и тем же, все та же надоевшая дребедень для того, кто никогда не мог делать, никогда не мог быть».

Беккет, «Безымянный»

А у меня нет никакой ностальгии по 2016-му. Разве что по эффекту от первого боя Макгрегор-Диаз. В этот год я как будто резко и по всем фронтам отупел, даже всерьез слушал рэп-музыку в стиле «грайм». Я и так по жизни и в любой своей деятельности переливал из пустого в порожнее, но тут оказалось, что даже у ничтожества есть кое-какие иерархии. Позорные и робкие подступы к «рэпу» были похожи на то, как нескладный простофиля пытается напялить броские одежды (впрочем, и такой этап в жизни у меня был). Я даже не понимал того, что слушал и как это устроено. Чем бы я ни занимался, кроме, пожалуй, тренировок, все было без толку, моментально выветривалось, забывалось. Побудительным мотивом ко всему служил легкомысленный понт. Я не думал о том, что делаю, меня волновало только как это выглядит, но поскольку я многократно ограничил доступ к самому себе с помощью сложных и запутанных махинаций, то не мог даже осознать этого. Правом дарить мне удовольствие быть воспринимаемым я эгоистично осчастливил одну особу, которой этот подарок был даром не нужен. Мне кажется, что органически я состоял из пены, пыли, накипи, в общем, какой-то тщеты, наслоения на поверхности, напоминающего о том, что некоторые оставленные в наше время следы не просто могут быть, но обязаны быть бестолковыми. «Счастье в мире распределено неравномерно», вторил я Уэльбеку, и не понимал ни общего смысла этих слов, ни что это значит лично для меня. Оставалось только банальное, как нервный тик, негодование, требование, ни к кому не обращенное, в конечном счете приводившее меня к гримасам и изломам души, из которых я состряпал что-то вроде иронии, долго еще служившей оправданием моей паталогической безликости.