Черный КомедиантЪ

Оборотень сдал кровь для донорства.

— Спасибо! — Говорят ему.

— Обращайтесь.

Джон часто путал местами руки,
Зато всегда был начеку.
Потому, когда ночью напали гуки,
Он первым бросил чеку.

Кошачий ребенок по имени Сёма
Искал, как себя поточнее назвать.
Он поскребся в углах у хозяина дома,
Силясь правду у каменных стен отыскать,

Заглянул в древней вазы глубокие недра,
С подоконника на пол ее уронив,
Разбросал он посуду из ящика щедро,
Солью с перцем для верности припорошив.

И горшки все с землёю разрыл или скинул,
И налил на большущую стопку пеленок...
Я вижу, момент замешательства минул,
Ведь мы все уже поняли, Сёма — сучонок.

«Как доказать себе, что ещё можешь?»
Подумал как-то утром старый маг.
«Возлечь с прелестницей на ложе,
А после не вступить с ней в брак?

А почему бы нет? Идея!»
И маг своей трясущейся рукой
Схватил оракул и, слегка краснея,
Отправился в бордель, что за рекой.

«Оракул, кто из них мне не откажет?» —
Спросил смущённо, глядя на бедлам.
«Не знаю. Может, вскрытие покажет.
Но здесь немало смелых дам.»

Услышав это, маг не сильно был доволен,
Но все же он к хозяйке подошёл.
Кряхтя, пыхтя от поясничной боли,
Песком усеивая пол.

«Скажите, дама, кто из них... Ну это...»
Он намекнул, подмигивая ей.
«Тебя зовут, иди сюда, Нуэтта!»
Хозяйка крикнула, распугивая вшей.

На оклик подошла девица крепкой стати,
Сквозь мага на хозяйку посмотрев.
«Иди наверх и жди меня в кровати.»
Сказала она басом нараспев.

И маг, держась за грудь (свою), повиновался,
И лестницу едва преодолел.
А в комнате скорей в кровать забрался —
Стоять не мог. Его живот болел.

«Мой план исполнился, но лишь наполовину.»
Подумал он и пожевал усы.
«Осталось лишь подбросить керосина
На искорку любви себе в трусы.»

И чтоб мужская стать его окрепла,
Он прочитал, чеканя каждый слог:
«Как феникс возраждается из пепла,
Я крепче стану после этих строк.

Как ось, что держит вес кареты,
Изящная, но прочная как ствол,
И как стоящий до скончанья света
Обитый серебром дубовый стол.»

«Ну как прошло?» — спросили у Нуэтты,
Когда она смурной вернулась в зал.
«Под одеялом ось из-под кареты.
Да стол, и тот нормально не стоял.»

Я лег набок и жду вдохновения,
Ожидая, что строки соткутся.
И несутся, как овцы, мгновения,
И под задницей простыни мнутся.

Я считаю овец тех и брею,
Только пряжа выходит хреновая.
Я так скоро и сам охренею,
Нету музы. Прошу у остова я.

А овец только лишь прибывает,
И я всех оставляю их голыми,
И, копытом себя прикрывая,
Они мне угрожают глаголами.

Уже столько овец стало злобными,
Что бегу я от них в тьму сознания,
Овцы воют хорами загробными,
Мерзко блеют, дурные создания.

Просыпаюсь на мятой постели я,
С выражением не поэтическим:
Превращаться во строки мгновения
Отказались категорически.

Что же, нужно в такой ситуации
Мне стратегию вывести новую,
Но сгорела моя мотивация.
Я сейчас и другой бок попробую.

Чего хотела, все-таки, императрица?
Ни я, ни прочие и по сей день не знаем.
Ступор отражается на лицах,
Ну а чья же хата с краю —

Тех все равно то бедствие затронет.
Она, подбоченясь, отдает приказ,
Не заботясь о том, насколько он понят,
Рассыпаясь ворохом блестящих фраз,

И каждая сверкает так, что несчастных губит:
"Принесите мне цветов в нужный момент!"
"Извольте, а когда такой момент наступит?"
Спросил лакей, придворный конфидент.

В ответ — лишь взгляд, полный такого презрения,
Что шляпа с головы слетела.
Пришлось отбросить все сомнения,
Забегали холопы оголтело,

Охапку роз принесли минут за десять.
Заплатили за них не в сезон безмерно,
Увидав их, изрекла императрица "Бесит!
Момент вы выбрали неверный!

Ну что вы за безвольные кретины!
Не ясно, что цветов нужно не сразу?
Ума не нажили, хотя уже седины,
И глупость расплодили, как заразу!"

Мы с гофмейстром в затылке почесали,
Решили принести цветы к обеду,
Чинно, традиционно, в светлой зале,
Надеясь на мгновенную победу.

Императрица ела индюшачью отбивную,
Подливою обильно поливая.
Тут, стражу у дверей минуя,
Процессия ввалилась удалая.

А роз у них — невидимо, да разных!
И розовых, и белых с розовой подбивкой.
И тут рука в перстнях алмазных
Плескает в них наваристой подливкой.

"Опять вы, дураки, не угадали!" —
Кричит, что аж глаза у ней наружу —
"Всем по плети — вы меня достали,
Сплошайте снова — выну из вас душу."

"Видать, высочество сюрприза хочет,
Простого удивленья человечьего," —
Сказал я дворовому ближе к ночи, —
"Да, дерзость, но терять особо нечего."

На том и порешили. Рано утром
Пошла императрица горным видом любоваться.
При всем параде: и парик, и пудра,
Не забывая, впрочем, походя ругаться.

"Вот! Видимо, то знак, которого мы ждали!"
Я сказал, не в силах сдерживать браваду.
Императрица вглядывалась в голубые дали,
Всем весом опираясь на ограду.

Вдруг сзади рев трубы и крик лакея,
Цветы везут — огромную тележку,
Там розы, лилии лежат, белея,
Гортензии, нарциссы вперемежку.

Но где же ее светлость? Куда делась?
Остались только туфли у ограды.
Мы ближе подошли, дыша несмело,
С цветами, коих здесь уже не надо.

А, может быть, и надо? Скорбны лица,
И воздух горный с хлюпаньем вдыхаем.
Чего хотела, все-таки, императрица?
Ни я, ни прочие и по сей день не знаем.

— Как же вы правы! Теперь я все понимаю. Он "проливает свет" на самые неблаговидные исторические события! — Заявил алхимик и вгляделся в светильник не менее сосредоточенно, чем интеллигент.

Алхимик разлил по трем бокалам разочарование, самомнение и слабительное. Первое постоянно тянуло наружу липкие щупальца, поэтому пришлось бить его щипцами для сахара, пока оно не успокоилось.

Сегодня на дегустацию пришли всего два посетителя: плотник да местный интеллигент — ценитель современного искусства. Слегка робея, гости уселись за обитый медью стол, разглядывая богато украшенную утварь. У алхимика было озорное настроение, поэтому он сказал:

— Итак, дорогие друзья! В одном из этих бокалов — интеллект. Вам нужно угадать, в каком, последовательно отхлебнув из каждого.

Первым дегустацию начал плотник. Отхлебнув разочарования, он поежился, его мускулистые плечи опустились, голова поникла.

— Это похоже на интеллект... Я уже чувствую его тяжёлый груз. Вся предыдущая жизнь кажется мне такой... Бессмысленной. Вот бы поглупеть обратно.

Выждав десять секунд (ровно столько длился эффект от разочарования), плотник хлебнул самомнения.

— Нет, вот это точно интеллект! — Сказал он восторженно, глядя то на алхимика, то на интеллигента. — Сейчас я точно умнее вас обоих, вместе взятых. Могу раскатать вас в любую интеллектуальную игру, которую вы выберете!

Когда эффект самомнения начал тускнеть, плотник, все ещё довольно улыбаясь, хлебнул слабительного.

— Вкус странный... Я думаю, что на интеллект это совсем непохоже.

Алхимик, хитро прищурившись, посчитал про себя до пяти — ровно столько требовалось, чтобы зелье начало действовать.

— Ой-ей! Извините меня, я вернусь через несколько минут! — Вскрикнул плотник и выбежал из комнаты в сторону уборной.

Смеясь про себя, алхимик развел руками.

— С ним все будет в порядке. — Сказал он интеллигенту, сохраняя серьезное выражение лица. — Порой мои концентраты бывают слишком... Сильны для обычных людей. Будете пробовать?

Интеллигент спокойно взял бокал с разочарованием за ножку. Поболтав налитую в него жидкость, он вдохнул ее аромат: сперва одной ноздрей, затем другой. Посмотрел сверху, снизу. Наконец, поняв что-то для себя, он сделал маленький глоток.

— На интеллект это совсем непохоже. — Сказал он. — Не та текстура, к тому же вкус очень знаком. Держу пари, такое наливают в пабе на углу.

Чуть помявшись, он проделал все те же манипуляции со вторым бокалом, в котором плескалось самомнение. Отхлебнув, он посмаковал напиток губами и медленно произнес:

— Это тоже привычный вкус. Я не чувствую, что стал умнее. Правду сказать, я не знаю, могу ли стать ещё умнее, чем уже есть.

Наконец, очередь дошла до слабительного. В этот раз дегустатор особенно долго игрался с бокалом: нюхал, взбалтывал, смотрел на просвет. Наконец он отхлебнул, на сей раз, куда больше, чем из предыдущих двух.

Злорадно потирая руки, алхимик отсчитал про себя до пяти, но интеллигент остался сидеть на месте. Его взгляд становился все более воодушевленным.

— Какой чудесный вкус... — Прошептал он. — Я чувствую в себе куда большую способность вникать в суть вещей. Взгляните, например, на этот замечательный светильник.

С этими словами интеллигент вгляделся в стоящий рядом светильник так пристально, будто пытался прожечь его взглядом

— А что с ним? — Спросил сбитый с толку алхимик.

— Ну как же вы не видите! Римский орнамент выполнен в виде золотого тиснения, которое потерлось и потускнело из-за времени. Какая потрясающая аллегория на крах римской империи, изъеденной как внутренними, так и внешними проблемами!

— Правда? — Алхимик почесал в затылке. Светильник был куплен им на барахолке ещё десять лет назад.

— Разумеется! И сам факт, что это светильник? Знаете, что это означает?

— Нет. — Сказал уже совсем растерянный алхимик.

— Выпейте! — Сказал интеллигент, подталкивая к нему третий бокал. — Уверяю вас, вы упускаете все детали!

"А что, если он блефует?" — Подумал алхимик. — "С другой стороны, уборная совсем рядом..."

— Хорошо! — Сказал он, и сделал из бокала такой же большой глоток, как ранее интеллигент. Только пять секунд спустя в его голове возникла мысль, что уборная занята плотником.

Ну, был, значит, этот...
Ну тот, что тогда
Сказал, что не это,
Иначе беда.

Ну, так что ты это...
Ну это... Ой-ей!
Тот самый!
Ну, тот, что случился с тобой.

Оно уж не бьётся...
Ну, то, что в груди...
А я ж говорю тебе:
С рельсов сойди.

В метафорах поэзии ядро!
Но и они всегда меня подводят.
Они как женщины в метро:
Я к ним сажусь — они уходят.

Они как красное лицо
Начальника секретной службы,
Который обнаружил наглецов
За поеданьем сыра дружба

У самого пульта с заветной кнопкой
И по-солдатски стукнул грозной дланью,
Но промахнулся и попал неловко
По кнопке, что находится за гранью

Добра и зла в контексте ядерной угрозы.
Но кнопка "отменить" есть у секретной службы!
К ней кинулся начальник, сдерживая слезы,
Но остановлен был цементным сыром дружба,

Которым залепили часть панели,
Как мы упоминали, важной очень.
И полетели в воздух голубые ели,
И рожь, и золотая осень.

Окутанная пеплом седовласым,
Земля едва остыла, затухая...
И тут луна свалилась всею массой.
Настолько вот метафора плохая.

Channel photo updated

О фортуна! Ты стояла ко мне задом,
И, хотя приятен был твой зад,
Я искал твой лик прекрасный взглядом
И ловил отчаянно твой взгляд.

Шли недели в этой круговерти:
Кто-то в ней терял земную твердь,
Кто-то избегал тебя, как смерти,
Кто-то почитал тебя, как смерть.

Вдруг ты развернулась полубоком,
А потом и вовсе целиком,
Глядя на восток прекрасным оком,
А другим — на запад прямиком.

Верхняя губа в щетине знатной,
Нос ее скрывает, аккурат...
Отвернись, пожалуйста, обратно.
Отвернись, пожалуйста, назад.

На "ты" с душой живёт поэт,
Ее призванию внимая:
Его духовный туалет
Во всех живущих обитает.

Он изливает, поднатужась,
Что на сердце затаит.
Ты наплюешь поэту в душу —
Он тебе в нее нассыт.

Смотрю на фикус у порога,
И его взгляд встречает мой.
Один из нас живой немного,
Другой — немного неживой.

Один из нас живёт, как хочет,
Другой живёт и хочет жить.
Но нас обоих время сточит
И даст чему-то нас убить.

Один чего-то не успеет,
Другому не в чем успевать.
Один из нас чуть-чуть сложнее,
Но есть ли смысл усложнять?

И смысла, вроде бы, немного,
Но много дыма без огня.
Смотрю на фикус у порога,
А фикус смотрит на меня.

— Что нового нынче? Какая напасть? —
Спросили разносчика сплетен.
— Сосед ли какой вновь изволит напасть?
Кто нынче богат, а кто беден?

— Ужасная новость, — ответил, вздохнув,
— Барон наш в чудовищном стрессе,
Ведь он обнаружил, что Марк-стеклодув
Ночевал у его баронессы.

— Да как же так можно! — смутились вокруг.
— Согласен, кошмарное дело.
Барон уже взялся за пику, как вдруг
Занавеска чуть-чуть подлетела,

А там видны ноги. "ДУРНАЯ, ЕЩЁ?!"
Проревел наш барон в помутненьи.
Обнаружился за драпировкой большой
Мельник Эрик без всяких сомнений.

Барон наглецов уж пускал на шашлык,
Замахнулся... И вскрик слышит сзади:
То древком копья задет Густав-печник,
Что как раз вошёл в спальню в халате.

Под кроватью нашелся ВиктОр-почтальон,
В камине — лесничий сын Итан.
А когда же под стол заглянул барон,
Он кухарку нашел — Маргариту.

От находок своих до того офигел,
Что на шкаф только глянул и сдался.
"Открывать уж не буду. Достигнут предел.
А ну, сам выходи, кто остался!"

Ну, короче, незнати солидный набор
Пред вельможей стоит, как по струнке.
Тот хватается то за копьё, то топор,
Видать, не хватает задумки.

Внезапно смягчился обманутый муж,
Может, молодость вспомнил лихую.
Он молвил устало "Ну ладно уж,
Никого из вас не четвертую.

Но, прежде чем выгнать наружу отсель
И оставить в сохранности бошку,
Я, как радушный хозяин земель,
Попрошу вас присесть на дорожку."

Он сказал и кивнул — угадайте, куда?
На кровать? Нет, конечно, на пику!
Но для жизней спасенных — какая беда.
Не издали ни стонов, ни крику...

— Но кто же из шкафа явился на свет? —
Один слушатель метко подметил.
Рассказчик с улыбкой ответил:
— Секрет! Я боюсь обвинений в навете.

И вообще, господа, мне пора домой.
Голодны у меня бульдоги. —
Он сказал и тихонько побрел долой,
Широко расставляя ноги.

Искать свою судьбу в строке поэта
Дано совсем не каждому, порой:
Изящных слов цветы и фраз букеты
Не всем в пути становятся тропой.
Ах, этот чудный поиск междустрочий!
Холодный ум, нашедший вертикаль,
Ее познав, становится отточен
Разительнее, чем иная сталь.

Игрался кот с ручной гранатой,
Гонял ее вперед-назад,
Под стол, под табурет щербатый,
Под шкаф, под стул, везде подряд.

Ещё он драл ее когтями,
Игриво лапами зажав,
Смотря наивными глазами
И проявляя бурный нрав.

Вдруг зацепился за колечко,
Случайно выдернув чеку...
Но тут, друзья, была осечка,
А кот улегся на боку.

Тогда, от игр отдыхая,
Он вдруг извергнул пару слов:
"А что ты думал, тварь такая?
Мой автор любит, бл#дь, котов!"

По природе я так скромен —
Качеств нет во мне сильней.
И поэтому я склонен
Себя всех считать скромней.

Титул принял я законный,
Целый мир пятой поправ,
Увенчал себя короной
За предельно скромный нрав.

И принизить мою скромность
Может только полный ноль.
Поумерьте свою злобность,
Вы говно, а я — король.

Мы с тобой как два буйка,
Мы плывем по жизни морю:
Два бывалых моряка
На бушующем просторе.

И волне морской созреть,
Взвиться ввысь пора давно,
Но ты плаваешь как лебедь,
Я — как в проруби говно.

Мне встречный ветер песню пел,
В моих ушах взвывая,
А я парил, порхал, летел,
Как ястреб вверх взмывая.

Трепал он куст моих волос,
Моей пижамы ворот,
А я летел и молча рос,
С небес смотря на город.

Вот тень моя накрыла дом,
Дворы, сады, больницы
Я поглотил своим нутром,
Как след огромной птицы.

Но ветер вдруг затих, уснул,
И я упал, как камень.
Кометой в небе промелькнул,
Объятый в алый пламень.

Мой вскрик, удар и темнота,
И стук о плоскость тела:
Я приземлился в никуда
И шевелюсь несмело.

И вдруг, свободу дав башке,
Я разгоняю морок.
Я в одеяле как в мешке,
Я на полу. Мне сорок.