Каждый день хожу на Послание, быстро писать не умею, поэтому об увиденном рапортую с опозданием, но вот несколько слов про Истории израненной земли Аббаса Фахделя.

От просмотра остались очень двойственные впечатления в прямом смысле слова — будто Фахдель вшил один фильм в другой, причем интонации их совершенно разные. Первая — громкая, явно себя выдающая — кажется очень назойливой. Она оперирует большими категориями — триумфа, мученичества, возмездия (особенно сконцентрировано это все в бесконечной финальной сцене). И герои будто соглашаются ее поддерживать, даже в частных разговорах на фоне разрушенного города повторяя: все обязательно отстроится, никто не сдается. Но репетативность, с которой все это произносится, выдает совсем другое — растерянность, опустошенность, ощущение собственной маленькости на фоне непомерных потерь. Фильм вообще часто задействует тавтологию как прием. Например, когда семья режиссера возвращается в город и в первый раз проезжает по улицам, которые оставляла на время бомбежек, маленькая дочь Фахделя все время вторит камере, снимающей руины: и магазин разрушен, и дом, где была наша галерея, разрушен, вот и дом соседей разрушен, полностью разрушен. Этот детский голос, не умеющий успокаивать аффирмациями себя и других, просто фиксирует то, что видит, — а там ничего хорошего. Вообще, весь фильм можно было бы сконцентрировать в кадре, который той же двойственностью мне особенно запомнился. Это руина, на которой начертано от руки: Мы выбираем сопротивление, а не компромисс. Это прекрасно как общий лозунг, но наблюдая, как жители выхаживают своих собак и кошек, как по кусочкам собирают посуду и листы книг, поневоле задумываешься, точно ли каждый из них по отдельности всегда без колебаний готов сделать такой же выбор. Но разговор этот сложный.

Еще в фильме есть жуткая сцена, напомнившая мне болезненный просмотр Мамочек Расторгуева. Там ближе к финалу героиня рожает — и ребенок не дышит. Дальше — пара бесконечных минут, когда ты острее обычного чувствуешь, что имеешь дело с документалистикой: потому что ни ты, ни режиссер, ни кто-либо из героев не знают, куда это все повернет. Тебе очень хочется, чтобы ребенок закричал, в логике фильма так тоже было бы лучше, — но это же не сценарий. У Фахделя так же страшно становится, когда семья режиссера после второй эвакуации снова едет по тем же улицам, где теперь еще больше разрушений. Они медленно приближаются к своему дому, с которым и ты уже знаком: знаешь, как зовут кошек, какой вид открывается из окна, какие растения стоят на балконе. И ты от всей души хочешь, чтобы он каким-то чудом оказался цел и на этот раз, думаешь: если сейчас он разрушен, это будет слишком жестоко. И тут же, как с Мамочками, вынужденно напоминаешь себе, что мы не в кино, а в жизни — и драматургические законы, в согласии с которыми что-то может быть слишком, здесь работать не обязаны (к слову, и ребенок выжил, и дом уцелел).

Вот это слишком у Фахделя — тоже отдельная тема. Фильм как будто и хочется заподозрить в эмоциональных манипуляциях: на экране много пострадавших от войны детей и животных. Но ведь это не циничный мудак Якопетти и даже не талантливый дирижёр Эйзенштейн — там не какие-то дети и животные, там дочь режиссёра, его собственные коты. И такая личная перспектива здесь приём превращает в факт. К слову, мне кажется, сам Фахдель, понимая силу этих образов, выдает их достаточно сдержанно.