В каждой шутке доля истины, посему продолжу разговор о поле и сексуальности чудесной и не очень старой песней Михаила Щербакова, где тема выражена максимально гротескно и эксцентрично. Здесь можно посмотреть её текст, но лучше начните с прослушивания, чтобы не перебить впечатления - у этих слов есть музыка и голос...
Кратко напомню свой "детский" вопрос . Психоанализ начался с «открытия» сексуальности. Для Фрейда она была, образно говоря, ключом, открывавшим все тайные запертые комнаты не только индивидуальной психики, но и самых основ культуры. Юнг развивал это положение и показал, что сексуальная символика лежит в основе всех религий, и христианства ничуть не менее. Если мы говорим Бог - мы в самом средоточии темы сексуальности.
Но сейчас - что же сейчас? Тема сексуальности перестала быть тем полем, где решаются главные вопросы терапии, стала более или менее второстепенной. Почему?
2000 лет женское тело - как персонификация сексуальности - считалось страшным искажением божественного замысла, сосудом греха и всё такое прочее, наделялось невиданным могуществом, способным погубить праведника, как в «Отце Сергии» Л.Толстого. И, с другой стороны, воспевалось в искусстве, довлело, как один из главных его лейтмотивов.
Что же случилось, условно говоря, после Мелани Кляйн? Почему психология начала смотреть в другую сторону? Не благодаря той ли способности научного взгляда аннигилировать, игнорировать опыт, добавляя магические слова «всего лишь...», «не более чем...»? Как будто, начиная рассуждать, психологи забывают о том, что в основе всего лежит огонь, о чём лучше помнят поэты и трубочисты.
Я и сам тут говорю не как психолог, а по-простому, задаю прямой детский вопрос: «Как же так?»
Если продолжать тему женских костей, то можно вспомнить и любовные сцены у Маркеса, где много передано через разные «костные» метафоры. Или ещё интереснее: женская рука превращается в устрицу.
«И тут Аурелиано прорвало. Осыпая беспомощными поцелуями ладошку раненой руки, он открыл самые потаенные уголки своего сердца и извлек оттуда нескончаемо длинного, разбухшего червя, страшного паразита, вскормленного его страданиями. Рассказал Амаранте Урсуле, как поднимался среди ночи, чтобы рыдать от отчаяния и бешенства, уткнувшись лицом в интимные принадлежности ее туалета, которые она вешала сушить в купальне. Рассказал, с какой тоской молил Колдунью вопить по-кошачьи и, всхлипывая, бормотать ему в ухо «Гастон, Гастон, Гастон» и с какой изворотливостью похищал флаконы с духами Амаранты Урсулы, чтобы почувствовать ее запах на шее девчушек, торговавших собой с голодухи. Испуганная страстностью его излияний, Амаранта Урсула постепенно сгибала пальцы, и ладонь ее закрывалась, словно раковина устрицы, пока наконец не ведающая сострадания раненая рука не превратилась в комок изумрудов, топазов и твердых, как камень, нечувствительных костей.Так же, как и у других авторов, и у Щербакова гимны телесному и сексуальному сменяются насмешками и проклятиями. (Так и подобает божеству - ритуальные поношения с обсценным сквернословием были такой же важной частью обрядов в язычестве, как и восхваления). Часто это случается в одной песне:
— Скотина! — словно выплюнула она. — С первым же пароходом я уезжаю в Бельгию...»
«...Эти самец и самка в прямом родстве с божеством любви,
Даром что он кретин, а она неряха, как сотни ее землячек.
Очень ему по нраву ее четыре ноги и хвост,
Ей же в не меньшей степени импонируют бивни его и когти...»
Но в конце песни автор заявляет, что язык женского тела (для мужчины, читай - сексуальности) - вообще единственный на земле.
«Многим еще в новинку велеречивые позвонки,
От болтовни запястий был и со мною когда-то спазм - весь вышел.
Веруй, что есть в природе и кроме этого языки -
Спорить не буду, может, и есть, не знаю, не слышал...»