Когда Беньямин в "О понятии истории" пишет об истории угнетенных – истории бесчисленных поражений и незначительных побед – и утверждает, что прошлое может быть изменено, он утверждает что-то вроде того, что мы наблюдаем в жесте Хистории: возникновение истории-без-истории, производящей надрез на открывшейся мышце этого, казалось бы, сжатого вечного бытия, которым считает себя история победителей. Эта история-без-истории рождается через выбор в пользу онтологической справедливости в противовес исторической (скрывающей свою не-необходимость) и как выбор товарища, не имеющего отношения к генеалогии фактов, к истории победителей – титанов. Это тот абсолютный жест, который пересобирает любые границы отказом знать, данный в лабораторной форме. Хистория убивает отца, лизнувшего каплю эссенции и обратившегося в титана, на подходе к одной стен, и становится королевой. Это часть и ее собственной истории, теперь – истории-без-истории, и измененного прошлого.

Но еще отдельно важная вещь – отказ от Иного. Когда в знаменитых телевизионных дебатах Хомского и Фуко последний провокативно утверждает, что наше представление об этике – лишь вопрос эпистемы, как и любое другое, он совершенно справедливо историзирует практический разум, как историзировал чистый; но здесь и открывает себя удивительная мощь практической философии: как бы ни было притягательно Иное – оно блекнет на фоне категорического императива.