Наткнувшись в очередной раз на фотографии Ирвина Пенна, подумала, какая роскошь иметь собственную студию, в которой все собрано под твой взгляд.
Вроде бы простой сет-ап — стол, накрытый тканью — дал Пенну столько возможностей для расположения героев и стал визитной карточкой его портретов. Можно не знать имя автора, но эту комнату на Манхэттене узнаешь безошибочно.
Я никогда раньше не смотрела на организацию пространства как на часть практики. Стала замечать в альбомах разных авторов, как устроены их студии, по каким принципам собраны предметы мебели. Кажется, что студия — пространство достаточно интимное, которое не хочется делить с кем-то, кроме своих героев.
Суббота прошла в фотолаборатории: осваивала технику фотограммы, бескамерной печати, когда для получения изображения используют только светочувствительную бумагу и сами предметы.
Фотограммы очень любили сюрреалисты — за возможности экспериментов и неожиданные оптические эффекты. Знаменитые рэйографии Ман Рэя сделаны тем же образом.
На снимках — тестовая серия с парфюмерными флаконами и светопрозрачными материалами (калька и кружево). Маша, которая вела мастер-класс, увидела в них флаконы с ядом, а мне думается о бутыльках из «Алисы в стране чудес».
Основательница Toteme Элин Клинг делится кадрами приглашений на мероприятие бренда, и это оформленная в паспарту работа Микаэла Янссона, шведского fashion-фотографа, с которым они давно дружат и работают.
Его же выставкой открылся новый магазин бренда в Париже: черно-белые фотографии, сделанные в 90-е и нулевые, запечатлели героинь, купающихся неподалеку от Осло и на островах Стокгольмского архипелага. Локальная идентичность, поданная просто и эффектно.
Мне нравится практика выставок в ритейл-пространствах, когда они уместны и созвучны, и идея отправить авторские отпечатки вместо бесполезной рассылки.
С начала месяца я учу французский во Французском институте в Петербурге, чтобы за год прийти к уверенному уровню владения языком. Сегодня после занятия изучила библиотеку и хочу порекомендовать ее всем, чьи интересы связаны с Францией или ее культурой.
Я нашла для себя большие энциклопедии и монографии в сфере arts décoratifs и редкие фотоальбомы, многие из которых недоступны онлайн. Планирую осенний исследовательский сезон: хочу сосредоточиться на дизайн-решениях, от небольших предметов до целых интерьеров, чтобы после развивать это направление в проектах.
Библиотеки института есть в Москве и Петербурге, а каталог изданий можно заранее посмотреть не сайте.
Будь я сейчас в Лондоне, бронировала бы билеты на выставку Сесила Битона в National Portrait Gallery.
Битон всегда казался мне немного чрезмерным — слишком выверенным, слишком сосредоточенным в своем стремлении к совершенству. Это та степень красоты, от которой уже сводит скулы. Вместе с тем у него был поразительный талант видеть суть своего героя, чтобы показать его в лучшем свете. Неслучайно Битону доверяли члены королевской семьи, аристократы и редакторы Vogue — люди, для которых демонстрация статуса была частью профессиональной жизни.
У довоенной фотографии часто есть определенный флер: иногда это превосходство и взгляд сверху, иногда — удивительная для нас сегодняшних беззаботность. Портреты Битона дышат и тем, и другим.
Любимая мной серия Питера Линдберга — ядовитый зеленый свет смешивается с дымом от сигареты и переносит зрителя в атмосферу кабаре 20-х годов.
Всегда была очень осторожна с цветом, а сейчас руки тянутся к насыщенному и смелому, когда цвет сам по себе — высказывание.
В немом кино зеленый часто использовали для обозначения ночных сцен, и в сознании зрителя укрепилась связка, что зеленый — это ночь, тайна, искушение. Здесь он указывает на время и место, приглашает и одновременно предупреждает об опасности. Красивый пример того, как культурный контекст становится средством выразительности.
Исследую сейчас дореволюционную и раннюю советскую фотографию и все чаще возвращаюсь к имени Александра Гринберга. О нем сказано незаслуженно мало, и хочется открыть этого автора большему количеству людей.
Гринберг прожил почти век: родился в 1880-х и рано увлекся фотографией, позже связав себя с движением пикториалистов. В 1910-е он был уже именитым фотографом с узнаваемым художественным почерком.
Самый плодотворный и интересный период его творчества пришелся на 10-20-е годы нового века. Это время, когда фотограф все чаще снимал обнаженных моделей, и в этих кадрах отразилась культура тела тех лет — и ее радикальная трансформация с приходом советской власти и новой идеологии.
Россия 10-20-х — это приезд Айседоры Дункан, растущая популярность свободного танца, открытие студий пластики в Москве и Петербурге, Мейерхольд и его биомеханика. Фотографии Гринберга зафиксировали все эти течения. Отсылая к античным танцовщицам из труппы Дункан, он снимал моделей в полупрозрачных туниках на фоне подмосковных усадеб, у величественных колонн и вазонов. Исследуя тело в движении, фотографировал актрис в изобретательных позах. Видел красоту и силу в наготе.
В 1929 году официальный курс изменился, и «буржуазные фотографы» с их моделями и усадьбами стали неугодны новому государству. Гринберг провел пять лет в лагере, осужденный за распространение порнографии. Был реабилитирован в 50-е и продолжил снимать, выбирая уже другие сюжеты.
Его снимки стали свидетельством редкой фактуры, которая была вытеснена из культурного поля, — когда-то в нем было место эротизму, свободе и экспериментам, а женщина могла быть и такой.
