Взгляд на вещи

Вместо новогодней открытки — зеркальный шар школы Баухаус. Дессау, 1929 год.

Меня с недавних пор манят парфюмерные флаконы, особенно винтажные, — маленькие скульптуры со своим высказыванием.

В мемуарах Вертинского, которые я недавно закончила, есть ариеттка «Злые духи», и в ней он упоминает конкретный аромат. Любопытство привело меня к поискам того самого флакона, а там — футляр из шагреневой кожи, шелковая кисточка и черное стекло Baccarat (ах!). Так о них писал Вертинский:

Я опять посылаю письмо и тихонько целую страницы
И, открыв Ваши злые духи, я вдыхаю их сладостный хмель.

И тогда мне так ясно видны эти черные тонкие птицы,
Что летят из флакона — на юг, из флакона «Nuit de Nоёl».

После титров включается запись из Англии: сын Ли стоит во дворе ее дома в Фарли. Он посвятил почти всю жизнь наследию матери и попыткам ее понять, разгадать как человека и автора. Эта огромная работа привела к созданию фонда, который хранит работы не только Ли, но и ее мужа, художника-сюрреалиста Роланда Пенроуза, и их друга, фотографа Life Дэвида Шермана.

У фонда можно купить digital prints — часть истории приедет в черной папке, перевязанной лентой. Лот, который хочется найти под елкой.

Очень ждала фильм Lee, и вроде бы он так просто сделан, но все равно бьет под дых. История Ли Миллер показана здесь широкими мазками, ровно теми же, что она сама описывает в книге. Быстро промелькнет Франция и шумные вечеринки с друзьями, а после начнутся 40-е.

Пару дней осмысляла увиденное и поняла, что это фильм о силе фотографии — способности говорить, когда невозможно подобрать слова. И о насилии, которое случается по обе стороны камеры.

Какой тонкой красоты кадр — кожаная перчатка вторит «перчатке» металлической, и все вместе напоминает мне о сюрреалистах.

Похожим образом Ман Рэй снимал французскую писательницу Лиз Дехарм — историю ее портрета я рассказывала здесь.

Задумалась о феномене актерского портрета — почему-то они всегда живее и объемнее. Позже поняла разницу: фотографируясь, мы хотим получить изображение, на котором увидим себя в лучшем свете. Это про фиксацию момента, тот редкий миг, когда два человека создали магию. Она завораживает, но в ней мало правды.

Актерский портрет больше заточен под динамику: показать диапазон эмоций, возможные амплуа или типажи. В нем нет желания понравиться и больше смелости, оттого он честнее.

Два года назад моя подруга Аня, куратор и арт-директор, переехала в Швецию: сначала в Лунд, теперь в Мальмё.

Исследование среды вокруг стало одним из способов адаптироваться в эмиграции: Аня начала изучать местные музеи и библиотеки и разбирать культурный код на составляющие. Раньше мы делали что-то похожее в Москве и Петербурге, а теперь шлем друг другу карточки с находками.

Результаты своего рисерча Аня постепенно публикует в канале. Моя любимая рубрика — про ювелирный модернизм и скандинавских авторов, которые по-своему работали с металлом и камнем.

Вивианна Торун перенесла в свои украшения любовь к фигурному катанию. Анна Грета Экер соединила мифологию и брутализм. Элис Кауппи сформулировал идею о «равенстве» материалов.

Вне музейных находок Аня пишет об искусстве, архитектуре и художественном поиске. На полях — туманные пейзажи и заметки о жизни в Скандинавии.

Пару недель читаю мемуары Вертинского, «Дорогой длинною». Фактически это хроника его эмиграции: быстрая зарисовка из родного Киева, немного шумной Москвы, а за ними революция и бесконечные гастроли; Берлин, Париж, Шанхай — и так двадцать пять лет.

Вертинский возмутительно хорошо пишет: цитируя автора, слова били «как пощечины», которых он не жалел ни для себя, ни для других. Его талант был загадкой для него самого: он картавил и не особенно умел петь, но мог пропустить через себя эпоху и предложить слушателям выжимку последних лет.

В книге описан интересный момент, связанный с его сценическим образом, — Пьеро. Образ появился как попытка скрыть волнение, сохранить дистанцию между собой и аудиторией, когда размеры зрительных залов стали расти пропорционально его популярности. Костюм и грим вместе с приглушенным светом на сцене помогали не волноваться и заглушали страх провала.

Я люблю такие книги, потому что они разрушают миф о чьем-то гении. Со временем любой автор обрастает интерпретациями, и бывает полезно увидеть, что иногда Пьеро — это просто Пьеро, а искусство делается вот так, из собственной жизни.