У НАС В КОНЦЛАГЕРЕ МАКАРОНЫ НЕВКУСНЫЕ

Текст беларусской писательницы Татьяны Замировской о том, как остаться живым в концлагере, - который я немного сократила, чтобы уложиться в одно сообщение.
___

С начала года я медленно, но упрямо читаю автобиографию Йонаса Мекаса "Мне некуда было идти": во-первых, в ней есть некая духоподъемность (учитывая биографию Мекаса, который чудом спасся из немецкого лагеря, а потом таким же чудом стал одним из главных киноавангардистов Нью-Йорка...)

Так вот, к вопросу о концлагерях и выживании. Я когда-то читала у Бруно Беттельхайма про психологию узников концлагеря - что для того, чтобы остаться в живых, необходимо постоянное усилие по периодической артикуляции своего истинного, отдельного "я", ну и важно цепляться за идентифицирующие мелочи, важные для утерянной жизни, в которой отсутствовал обезличивающий кошмар выживания. Грубо говоря, необходимо помнить, что ты любишь, когда ты - это ты, а не часть этого всего, что пытается как-то справиться и выдержать (...).

Мысль о том, что даже в аду выживания вы должны всегда помнить о том, что вы - маленькая балеринка (ну или просто где-то там скакали в матросочке своей) - хорошая и спасительная, но Йонас Мекас немного пошатнул мою уверенность в том, что хватает лишь памяти про внутреннюю балеринку (я подозревала!).
... судя по Йонасу Мекасу, ключ к спасению, выживанию, счастливому переезду в Нью-Йорк и тусовкам с Уорхолом и Ленноном, не в том, чтобы все время помнить о том, кто ты есть. Ничего подобного. Йонас, понимаете ли, все время ноет. Он ноет! Я серьезно! Ему нихера не нравится в поезде, который везет их в трудовые лагеря. Плохой, неудобный поезд! Ему не нравится ничего в трудовом лагере.

Ой плохо-плохо все, каждая мелочь не то, не устраивает! Ему не нравятся соратники, надзиратели, сокамерники, ему не нравятся итальянцы (шумят, ужасно себя ведут, орут, мешают спать, играют в азартные игры), не нравятся русские (тоже что-то не так делают), не нравятся даже литовцы, тем более не нравятся немцы (убивают! унижают! гитлера любят!), не нравятся всякие там словаки и поляки (свиньи! просто свиньи!), он постоянно скандалит, возмущается, бурно осуждает во всех отсутствие человека (это его бесит больше всего: когда в борьбе за выживание люди превращаются в животных, и он так и пишет: жуткие, грязные животные! как они могут себя так вести! как можно было до такого опуститься! невозможно смотреть! как противно! фу такими быть!), ему не нравятся кровати, казармы, еда не нравится (серьезно! как такое можно есть! чем они вообще людей кормят?!).

Это может показаться избалованностью или белым пальто, но откуда избалованность в деревенском хлопчике... там, повторяю, нет масштабного и пафосного обличения ужасов фашизма, а именно такое бытовое, совсем локализованное ежедневное возмущение обстановкой и окружением. Сужение пространства нытья. Плохая невкусная еда, а не ужасный Гитлер. Освиневшие люди, а не как нас всех фашизм переломал... Возможно, именно энергия локализованного возмущения - причем даже не публичного, просто артикулированного возмущения - дает гораздо больше памяти о себе настоящем там, где речи о себе настоящем и быть не может? Возмущение как не-принятие, как высказанное вслух "я всегда помню, что так, как сейчас, быть не должно". ...

Никакой адаптации: ныть и возмущаться! Он уже год в концлагере, допустим, но ему все равно продолжает возмутительно не нравиться еда и чудовищные разговоры, которые ведут паршивые итальянцы перед сном! Ему не нравятся бомбежки в 45-м! Бомбят и бомбят, сил никаких нет, надоело, шумно, громко, спать не дают, бомбы падают, все горит, снова не выспались, как так можно вообще.

Может быть, когда мы не прекращаем всем возмущаться, мы не только сохраняем себя, но и немного спасаем мир, фиг знает. И этот вот распространенный социальный императив "не ныть! действовать!" не работает там, где нельзя действовать или где действие равно смерти - там, где действовать не получается, нытье приравнивается к действию или его превосходит (или нет?).