Недавнее ухудшение американо-иранских отношений, публичные заявления президента Трампа о том, что он сыт по горло иранцами и что их публичная риторика расходится с тем, что они говорят за закрытыми дверями, свидетельствует о более глубокой структурной проблеме, чем просто провал дипломатии.

Парадоксально, но Соединённые Штаты в определённой степени стали жертвой собственного успеха. Военные кампании июня 2025 года и марта–апреля 2026 года серьёзно подорвали способность иранского государства функционировать как единая централизованная система. Высокоточные удары ликвидировали значительную часть высшего военного руководства страны принимавших стратегические решения.

По сути, в Иране произошёл переход от классической государственной армии к сети полуавтономных вооружённых структур. Такие организации, как ХАМАС, «Хезболла», движение «Талибан» в период повстанческой войны или другие децентрализованные вооружённые формирования, способны продолжать боевые действия даже после тяжёлых потерь именно потому, что функционируют на основе локальных центров управления, а не жёсткой национальной вертикали. Иранское государство фактически переняло модель функционирования негосударственных вооружённых группировок и теперь уже не может легко вернуться к прежнему формату централизованной политической и военной системы.

Армии, обладающие технологическим превосходством, нередко сталкиваются с серьёзными трудностями после разрушения централизованной власти своего противника. США пережили аналогичный опыт в Ираке и Афганистане, где разгром организованных вооружённых сил оказался значительно проще, чем последующая стабилизация раздробленной системы безопасности.

Ликвидация значительной части высшего руководства ускорила своеобразную техническую трансформацию правящей элиты. Опытных руководителей, способных одновременно обладать военным авторитетом, политической легитимностью и дипломатическими навыками, становится всё меньше.

Успешная дипломатия требует партнёра, который способен не только подписать соглашение, но и обеспечить его реализацию. Любая будущая договорённость — будь то по ядерной программе, санкциям, региональной безопасности или свободе судоходства через Ормузский пролив — предполагает наличие иранского руководства, обладающего реальной властью над всеми политическими, военными и силовыми институтами страны. А его нет!

Даже если в переговорах будут участвовать представители регулярной армии или Корпуса стражей исламской революции, они могут не обладать достаточным политическим авторитетом для обеспечения выполнения достигнутых договорённостей в условиях столь фрагментированной государственной системы. Вести переговоры с иностранными государствами и обеспечивать исполнение принятых решений внутри собственной страны — это принципиально разные компетенции.

В этом смысле Соединённые Штаты сталкиваются с классическим постконфликтным парадоксом. Военные операции существенно ослабили способность Ирана противостоять американской мощи как централизованного государства, однако одновременно снизили вероятность достижения устойчивого политического урегулирования. Чем успешнее оказываются военные действия против централизованного государственного аппарата, тем сложнее становится найти собеседника, который был бы способен не только заключить всеобъемлющее соглашение, но и гарантировать его выполнение.

Появление нового иранского руководства, способного восстановить централизованную систему управления, заново выстроить государственные институты и вести переговоры от имени всего государства, вероятнее всего, займёт годы, а не месяцы.

И нам, в Азербайджане, придётся жить в этой новой реальности. В нашем непосредственном окружении будут находиться государства, проходящие сложный постконфликтный переходный период. В течение следующего десятилетия три из четырёх крупнейших соседей Азербайджана будут переживать глубокую социальную и политическую трансформацию обществ, потерпевших поражение в войне.

@CPBView