На этой неделе закончился курс по философии сознания от МГУ.
Я пока не очень понимаю, в каких словах выражать мой интерес к философии (особенно к философии сознания, языка, телесности и к феноменологии). Сложность заключается отчасти в самом языке — ведь я использую слова, чтобы выразить мысли и ощущения, а слова эти оказываются сильно ограниченными. Решила, что буду пробовать все-таки слова подбирать.

На последнем занятии курса говорили о феноменальном сознании и о том, как мы вообще можем знать свой опыт. Тезис был такой: между отчетом об опыте и самим опытом есть разрыв.

Под отчетом тут имеется ввиду называние, вербализация. При ответе на вопрос «как вы себя чувствуете?» мы что-то такое делаем внутри себя, чтобы сказать, например, «чувствую грусть». На уровне опыта как такового нет «грусти», но есть что-то, что мы научились называть этим словом.

Кажется, что мне это понятно не только на когнитивном уровне, но и на уровне личных переживаний, благодаря десятилетнему опыту медитации. Во время практики, при достаточном уровне концентрации и ясности, я замечаю, как в пространстве сознания формируются слова, которые как-то называют текущее переживание. Например, что-то переживается и вот на это «что-то» наклеивается ярлычок «тревога». В пространстве моих переживаний нет отдельной тревоги, грусти или чего-то еще отдельного.

Называние — это умение, которое развивается вместе с нами, вместе с освоением языка, благодаря социально-культурному контексту.

Разрыв между самими ощущениями и отчетом о них формируется в уме в момент называния. В момент, когда я подбираю слово, я уже создаю некоторую границу в своем пространстве переживаний, отделяя то, что называю тревогой от того, что называю, например, в этот же момент усталостью, если чувствую их одновременно. Граница возникает в момент, когда я называю какое-либо ощущение и как бы выделяю его на фоне всех остальных переживаний.

В какой-то момент практики медитации становится очевидным тот факт, что кое-что не выразить словами совершенно. Язык — это инструмент коммуникации, который я могу учиться использовать умело, с пониманием его естественной ограниченности и несмотря на невозможность какого-то предельного и полного выражения.

Способность называть и давать отчет о том, что мы чувствуем, очевидно, играет очень важную роль в коммуникации. Но эта же способность к называнию своих чувств и эмоций может укреплять и поддерживать некоторое разделение с реальными переживаниями, которые «просто есть, до того как стали названы». То есть теперь уже не ощущения как таковые могут оказываться в поле моего внимания, а сами слова (отчет об опыте), которыми я оперирую в уме и в общении с другим человеком.

Я могу говорить о том, что чувствую себя так-то и так-то, при этом не имея контакта с реальными переживаниями в настоящем моменте. Отсюда, как мне кажется, ситуации, когда во время медитации или сессии с психологом может обнаружиться, что «на самом деле» мы чувствовали не то, что думали. Думали, что чувствуем одно, а когда «посмотрели за ширму слова», то там оказалось что-то другое (иногда вообще непонятное, например, целый букет разных, нераздельных переживаний).

Что-то из этого букета переживаний можно назвать чуть точнее. Это такой процесс деконструкции, когда то, к чему мы когда-то подобрали слова и «отделили» от «себя», теперь можно деконструировать до составляющих. И вот уже «тревога» или «мысль о чем-то неприятном» распадаются на ощущения напряжения в животе, сдавленность в грудной клетке, онемения в кистях и т.д. То есть мы идем будто бы обратным путем — сначала научившись называть свои состояния, подбирать к ним слова, теперь мы учимся «отклеивать» общие наименования и осознавать сконструированность любых переживаний.

Потом оказывается, что называние телесных ощущений — это такой же отчет, такое же выделение «фигуры из фона». При дальнейшем прояснении и исследовании деконструируется и это.

И вот тогда остается переживание опыта как есть. Только в этом случае к нему как раз и не подобрать никаких слов.