С одной стороны, перед нами идеальный слепок крушения:
Как рассказывают, Феодор, про Фалеса: когда он, наблюдая звезды, смотрел наверх и упал в колодец, какая-то фракийская служанка, миловидная и бойкая, посмеялась над ним, что-де он стремится знать, что на небе, а того, что перед ним и под ногами, не замечает.
(Платон)
С другой - показное безразличие:
"Говорят, он утверждал, что между жизнью и смертью нет разницы:
— Почему же ты не умрешь? - спросили его.
— Именно поэтому, - ответил он."
(Диоген Лаэртский)
И ведь правда так. Ты думаешь о высоком, пытаешься нащупать досмысловой пласт, размышляешь об экзистенциальном угасании, поэзии и Боге, а природа просто бьет под дых глухой, мертвой горизонталью. Бросает тебе в лицо холодные дожди, липкие желтые листья и банальную бытовую тоску. Смех фракийской служанки - это гул торжествующей пустоты, фиксирующей, как о сырую землю рушится очередная надежда.
Всё, что остается на дне этого колодца среди сезонного распада материи - вставать, отряхивать грязь и принимать катастрофу. Продолжать существовать, осознанно и сопливо не видеть "никакой разницы".
Воистину:
Молодой, умирая, ропщет на богов за то, что умирает в цвете лет; старик — за то, что томится, когда ему пора на покой. И все же, когда смерть встанет с ним лицом к лицу, его охватывает жажда жизни, он посылает за врачом и просит его употребить все силы, все искусство, чтобы поставить его на ноги. Удивительные создания эти люди — не хотят ни жить, ни умирать!
(Эпикрет)