Всё давно утонуло. Я спасся: я достал дно и стою. А кругом океан. Океан по подбородок. Всё вокруг красиво, особенно океан и небо. И я стою, на отмели. Спасся!
Не зря выше вспоминался кадр из "Отпуска в сентябре" - ведь близится годовщина смерти великого октябрьского поэта, чья встреча с охотничьим ружьем, в отличие от киногероя, оказалась последней. Судя по этой дневниковой записи 1968 года, Леонид Аронзон тоже пытался "встать на ноги" и шагнуть в иллюзию нормы. Проблема заключалась лишь в том, что его отмель изначально находилась на дне мёртвого моря.
В ленинградской иерархии шестидесятых Аронзону часто отводили роль вечной тени Бродского. Но их векторы были абсолютно противоположны. Там, где один возводил античные колонны из слов и чеканил собственный профиль на века, другой последовательно стирал себя из текста. Его стих - это поэтика исчезновения, где голос шипит так, словно плоть автора уже давно сброшена за ненадобностью: "Увы, живу. Мертвецки мертв".
Именно поэтому Аронзон звучит как подлинный камертон убывающей эпохи. Это не театральная грусть увядания и не шуршание листвы в парке. Это неумолимая механика изъятия субъекта из пейзажа. В "Псковском шоссе" белые церкви над Родиной, холодный асфальт, осенний дым и летящие птицы существуют в перспективе того, кого здесь уже почти нет. Окружающий ландшафт остается агрессивно осязаемым, а сам наблюдатель растворяется в воздухе. Возникает жуткая ностальгия призрака по тяжести бытия, к которому невозможно прикоснуться. Да и уверенности в том, что само прикосновение еще существует, не остается.
Он слишком ясно видел устройство этого капкана: "Не смею доверяться пустоте, ее исконной, лживой простоте". Обитание в пустых домах, где "что ни дверь, то новая фобия", сводилось к судорожным попыткам ухватиться за ускользающую жизнь. Его стихи переполнены предельно четкой фактурой - бабочки, маки, заросшие холмы, тусклые водоемы - но сам лирический герой остается "воздушным цветком без корней". Никакой бытовой, философской или мистической опоры здесь просто не предусмотрено.
В октябре 1970 года Аронзон погиб в горах под Ташкентом; обстоятельства его смерти обычно описываются как самоубийство. Здесь бессмысленно искать позу непризнанного гения или красивый романтический надрыв. Важнее другое: его поздняя поэзия уже сама по себе производит впечатление речи человека, который находится на границе между присутствием и исчезновением. И потому октябрь у Аронзона - не просто время года, а почти самостоятельное состояние бытия.
"Псковское шоссе", написанное в 1961 году, заканчивается движением рядом со смертью, любовью и атмосферным пейзажем. Спустя годы эта интонация начинает звучать почти как предсказание, хотя никакой пророческой позы в самом Аронзоне нет. Просто человек, который слишком долго смотрел на бездну, однажды оказался в ситуации, где между ним и этой бездной уже почти ничего не осталось.
И вот здесь, пожалуй, начинается настоящий Аронзон.
Не там, где он "предсказал" собственную судьбу, и не там, где из его биографии пытаются собрать красивую легенду.
А там, где он продолжает стоять на своей отмели.
Океан - по подбородок.
Вокруг - всё еще красиво.
И это, пожалуй, самое страшное.