На окраине Алма-Аты, где я с детства живу в частном секторе, обитает и немало турков. Держатся они довольно тесно, небольшими группами, ведут придомовые магазины, СТО, занимаются грузоперевозками и прочим.
Женятся, кажется, только друг на друге - так принято. Любят дорогие машины, а дерутся тоже сообща, зачастую по схеме 2-5 человек против одного.
Но один из них выбивается из общего ряда. Некого взрослого мужчину, которому уже за сорок, все называют Кысой - видимо, сокращенно-ласкательно. Он рано встает и бродит по всему району, часто заходя в магазин прямо напротив моего дома. Кыса явно "не в себе", но одет всегда прилично (как в школу) и даже, когда что-то бубнит или матерится, постоянно озирается - нет ли рядом мамы или бабушки, которые за ним ухаживают.
Раньше он часто "стрелял" сигареты у прохожих и, сгорбившись, замкнувшись в углу между магазином и овощником, жадно выкуривал их одну за одной. Теперь, видимо, бросил, и все чаще я наблюдаю, как он просто стоит и смотрит на небо.
На днях я вновь увидел его в этой почти солевой, но нисколько не вульгарной позе и решил посмотреть вверх вместе с ним. Небеса были почти пустыми. Вечерело, но звезд еще не было видно, и ощущалась какая-то странная ненаполненность. Мы стояли так минут пять. Кыса даже не посмотрел на меня, но в какой-то момент пробормотал: "Надо покурить", - перевел свой сутулый взгляд и просто протянул руку. Я дал ему две сигареты, и мы разошлись в разные стороны.
Ощущение усиливается ностальгией...
Ближе к историческому центру города, лет пять назад (а может и больше), в теплые сентябрьские дни мне часто приходилось наблюдать другое явление. На задворках хрущевок, не во дворе, а прямо сбоку от домов, после обеда собирались целые стаи голубей. Они каким-то образом склевывали затерявшуюся в этих городских джунглях вишню. Дерево было настоящим оазисом среди чахлых тополей и непонятных кустарников.
Да и сама мизансцена была почти волшебной, потому что голубей в Городе Яблок, но уже без яблок, давно заместил какой-то взбалмошный афганский воробей. Кроме голубей, после обеда, словно на дежурство, в эту область почти каждый день выходил местный житель - старичок в потертых одеждах, но с шикарной фетровой шляпой.
Когда на курилке были люди, он просто вальяжно расхаживал среди голубей. Я тогда, как всегда, много курил, но выходил строго по графику, примерно раз в полтора часа.
Мы долго обменивались взглядами с Дядей Сережей - так я назвал его в уме, - и казалось, будто это длится целую вечность, хотя на самом деле прошел всего месяц.
Однажды я приехал со встречи и быстрым неожиданным шагом зашел в тот закуток перекурить. Передо мной предстала картина: Дядя Сережа стоял, раскинув руки в стороны, и смотрел в небо, а рот его был при этом открыт и наполнен какой-то крупой.
Голуби по очереди подлетали, иногда по одному, а порой сразу по два-три, и клевали зерна прямо у него изо рта.
Сначала он меня не замечал. Потом взгляд спустился. Дядя Сережа, как ни в чем не бывало, закрыл рот, поправил шляпу и ушел восвояси.
Больше я его не видел, потому что накануне сменил работу. В эту местность вернулся только через год.
Ни голубей, ни Серёжи. Только пустота, красивая осенняя поросль на стене дома, панелька-вайб и мёртвые, неизвестно откуда взявшиеся сороки - вот даже старые фотографии нашлись.
Самое символичное, что все это происходило в районе Коктем - "Весна" с казахского, - хотя никакой весной там никогда и не пахло.
И вновь Розанов - в очередной, бесконечный раз:
...это "единое на потребу" дано именно непониманию; и вот почему еще раз: блаженны непонимающие! Блаженны голодные и не спрашивающие: почему я голоден? раздавливаемые и не спрашивающие: кем я раздавлен? побитые и не задающиеся вопросом: в силу каких причин мы побиты? Блаженны, ибо они будут живы; они будут живы еще и тогда, когда ведущие расчеты с Богом будут тлеть...
"Две гаммы человеческих чувств", 1896 г.