Coming out выходного дня (9)

Сегодня исполняется 81 год Джорджо Агамбену. В 2010 году Агамбен помог мне сбежать из среды юристов: после 4 лет неудачного брака с правом нужна была последняя капля, которая подтолкнула бы оформить развод. Эту роль сыграли его книги. На русском к тому моменту было лишь «Грядущее сообщество», но про неё я узнал много позже; первыми были англоязычные издания, встречу с которыми обеспечил libgen. Хотя многие прочитанные тогда работы позже были переведены на русский, стопки распечаток до сих пор под рукой: они уже бесполезны для работы, но избавиться от них – всё равно, что выбросить любимые детские игрушки.

Чтение Агамбена вызвало головокружение: не верилось, что философ может удержать в общем горизонте последовательную постановку вопроса о праве, чуткость к модернистской прозе и использовать взгляд порно звезды так, чтобы всё это гармонировало друг с другом. До прочтения «Похвалы профанации», я наивно пытался нечто подобное «практиковать» в форме безответственного хулиганства в академической среде: в 2007-м, выступая на конференции среди ученых мужей-юристов, я использовал триумвират из Гоббса, Монтескьё и де Сада из чувства протеста и скуки от «правил хорошего тона». Содержательно то было рыхлое сообщение, ему не хватало почти всего, что требуется для серьёзной научной работы: но как попытка жеста тот опыт был важен.

Точно уже не помню обстоятельства первой встречи: вероятно, это было по пути «от Гоббса в диссертации – через Шмитта в унынии от её написания – к попаданию в текст, взывающий к словам Капрони “я вернулся туда, где никогда не бывал”». С каждой новой книгой Агамбена этот эффект узнавания – того, что ты никогда не знал (хочется отшутиться, будто платоновский анамнез) – сложился в серию фигур, которые определяют для меня философию Агамбена не как корпус текстов и систему идей, а как опыт жизни. Этих фигур много больше, но ограничусь тремя

Эпигонство: «я – эпигон в литературном смысле слова, существо, которое порождает себя только за счет других и никогда не отрекается от этой зависимости, живя в постоянном, счастливом эпигенезе». Свои самые первые тексты я писал о музыке. Те статьи про старые рок группы рождались в акте восхитительного плагиата: читая англоязычные энциклопедии, я заимствовал биографии, авторские впечатления и смешивал всё это с собственным меломанским щенячьим восторгом. Никаких цитат, никакого разделения на своё и чужое слово. Бесконечно счастливый паразитизм. После того, как я узнал, что «так нельзя», удовольствие от письма никогда не было прежним.

Безличность: «пишут, чтобы становиться безличными; часть безличная и не индивидуализированная – это не хронологическое прошлое, которое мы оставили за плечами рази навсегда; она всё ещё присутствует в нас». Если самый ценный опыт со-присутствия рядом с другим(и) это молчание, которое не требует перехода к словам, то предельная близость может открываться лишь в отказе от личного, индивидуального. У счастья – лицо без особо узнаваемых черт.

Потенциальность: «человек – это животное, способное на собственную неспособность». Долгое время я считал патологией своё влечение к удержанию того или иного опыта в состоянии напряжения между возможностью и её реализацией. Сладкое между-бытие между еще-нет и уже-нет. Чтение Агамбена не нормализовало эту девиацию, однако оно подарило бесценную радость от изучения её генеалогии.